«Порою нам казалось, что охваченный глубокой серьезностью происходящего оратор, подхваченный волной эмоций, говорил даже лишнее из того, что ему хотелось сказать. Через громкоговорители доносились до нас вопли и истерический рев. Но примитивные призывы, сопровождаемые судорожным ритмом правой руки, были пронзительны и никого не оставляли равнодушным: „событие чрезвычайной серьезности“, „недопустимое вмешательство“, „покушение на право народов“, „растоптанный суверенитет“, „невмешательство во внутренние дела другого государства“, „принцип невмешательства“, „невмешательство“, „невмешательство“, „невмешательство“… И затем орущие синтагмы: „чтобы никто не посмел!“, „наш решительный отпор“, „перед любой атакой“, „безразлично от кого исходит“, „все вместе“, „наши внутренние дела“, „весь народ“, „единство народа“, „народная воля“, „решение народа“, „смелость народа“, „чувство собственного достоинства народа“, „народное сопротивление“. И, наконец, ритмично повторяющиеся слова: „вместе“, „сообща“, „в единении“, „непобедимо“, „нерушимо“…[732]

Площадь трепетала, кричала, бурно аплодировала, устраивала овации. Я старался не потерять головы. Электризованная толпа меня заражала, но я не был в состоянии ни кричать, ни аплодировать. Я был как будто парализован. Людская волна то подхватывала меня, то отталкивала, удерживая притиснутым к стене Центральной университетской библиотеки между двумя потоками толпы. Я хотел было уйти, но невозможно было сделать хотя бы шаг»[733].

Митинг не был организован по правилам, установленным партийными организациями и государственно-административным аппаратом, трудно было определить процентный состав участников этого величайшего скопления народа, но, вероятно, преобладала – как никогда раньше – масса образованных и даже высокообразованных людей, т. е., одним словом, интеллигенция. Но это была, так сказать, «подкованная» интеллигенция, которая, с одной стороны, не хотела видеть на румынских улицах русские танки и бронетранспортеры, как писал вышеупомянутый Виктор Стойкицэ, но, с другой стороны, там были также и люди, которые недолюбливали политику обновления (пусть и поверхностного), проводимую в то время Чаушеску, политику, в результате которой они лишились своих ведущих постов в обществе (одним из таких, скажем, внутренних оппозиционеров был и писатель Михай Бенюк, бывший председатель Союза писателей, о котором речь пойдет ниже). Это был невероятный, фантастический момент современной румынской истории, когда творческая интеллигенция, всецело одобрив смелый поступок Николае Чаушеску, вручила ему чистый вексель. Но скоро стало ясно, что вождь обманул сокровенные мечты и надежды своих подданных. И в первую очередь это почувствовали на себе создатели духовных ценностей. Знаменитый писатель Марин Преда, который 22 августа 1968 г. на страницах центрального печатного органа партии «Scanteia» безоговорочно поддержал политику руководства партии, в июле 1971 г. отреагировал на готовившееся изменение культурной политики на основе новых партийных тезисов заявлением о том, что если в литературе и искусстве восстановится «соцреализм», то он покончит жизнь самоубийством. (До самоубийства дело не дошло, но в 1980 г. Преда умер при весьма загадочных, не до конца проясненных обстоятельствах, а часть его рукописей, хранившихся в шкафу издательства «Cartea Romaneasca», которым он руководил, бесследно исчезла.) После шага вперед в действиях властей последовало много-много шагов назад. От политики отчасти «с человеческим лицом» Чаушеску решительно и бесповоротно переходил к слегка перелицованной политике неосталинизма. Первым объектом его жесткого прессинга стала именно интеллигенция. И не удивительно, что некоторые представители творческой интеллигенции сумели спасти свою жизнь, лишь покинув страну. Среди них Пауль Гома («румынский Солженицын», как его именовали литературные критики), против которого, оказавшегося в эмиграции во Франции, румынские службы безопасности подготовили покушение, которое, к счастью, было сорвано, актер Думитру Фурдуй, писатель Вирджил Тэнасе, режиссер театра и кино Лучиан Пинтилие и другие.