Всецело одобряя политику руководства страны в августе 1968 г. в связи с чехословацкими событиями, я должен здесь признаться, что все происходившее сыграло важную роль в моей личной судьбе. Но прежде напомню о нескольких ключевых моментах. Я, как и большинство моих соотечественников, восторженно принял румынскую «оттепель», отчетливо проявившуюся уже в 60-е гг.: в 1964 г., например, были освобождены из тюрем все политические заключенные, а в апреле того же года ЦК партии принял так называемую Декларацию независимости (фактически от принудительных вердиктов КПСС)[747]. (Правда, апрельское решение ЦК партии отразилось и на моей работе над диссертацией, которую я готовил в заочной аспирантуре в МГУ: после длительного молчания Министерство образования объяснило мне подлинную причину отказа во въездной визе, запрошенной на июнь 1964 г. для встречи с советским профессором-руководителем; короче, мне пришлось менять тему, искать нового научного руководителя. Защитился я только в 1974 г.)
В обществе чувствовалось какое-то «ослабление гаек»; еще недавно, в 1959 г., в Педагогическом институте русского языка имени М. Горького я был вынужден долго объяснять в отделе кадров, что не являюсь «врагом народа», затем я был снят с поста секретаря молодежной организации, был отложен и мой прием в члены партии (тогда я был кандидатом). И все это из-за того, что в 1956 г., будучи студентом МГУ, я на общем собрании румынского землячества в Москве сказал, что компартия Румынии допустила ошибки в процессе коллективизации сельского хозяйства, в результате чего незаслуженно пострадали многие кулаки; я также утверждал, что хорошая русская советская литература была написана не только благодаря методу социалистического реализма (приводил в качестве примера прозу Паустовского) и т. д.
Большим ударом для румынских русистов явилось упразднение в 1963 г. вышеназванного бухарестского института русского языка, точнее, его слияние со славянским отделением филфака Бухарестского университета и образование Института иностранных языков и литератур (вскоре он стал факультетом) при том же университете. Сократилось число студентов, принимаемых на I курс русского отделения (всего 20 человек, а раньше только Институт имени М. Горького принимал по 200). Естественно, за этим последовала первая волна сокращения преподавательского состава. В первой половине 1968 г. готовилось продолжение этой акции. Помню как сейчас, что мне предлагали пост директора Дома культуры студентов, на что, понятно, я не согласился. На партийном собрании высказался в том духе, что если не можете обеспечить работу по специальности, дайте возможность уехать из страны, и мы найдем себе работу на чужбине… Все-таки спустя несколько дней после знаменательного митинга пыл Чаушеску в реорганизации румынской русистики немного поостыл, и я, как и некоторые мои коллеги, остался на своей кафедре. Часто задаю себе риторический вопрос: не будь митинга 21 августа 1968 г. и последующих шагов Чаушеску, как сложилась бы моя жизнь преподавателя, горячо любящего русский язык и литературу?! Чего все-таки добился румынский руководитель? Устранения преподавания русского языка как иностранного из всей сети среднего образования? Все учителя русского языка вынуждены были переквалифицироваться быстрыми темпами; да и сегодня русский язык, правда, преподается – и то слава Богу! – но в основном как родной язык в местах компактного проживания русских липован.