1968-й был годом многих потрясений в Европе, но он был также годом, когда Чехословакия дважды принимала официальных гостей из Румынии: сначала возглавляемую Николае Чаушеску партийную делегацию на праздновании 20-й годовщины победы коммунистического режима в феврале 1948 г., а потом партийно-государственную делегацию во главе с тем же Чаушеску. В середине августа она прибыла для подписания нового Договора о сотрудничестве и взаимной помощи. Визит состоялся практически накануне интервенции в Чехословакию.

Вершиной проявления искренней любви румын к чехословацкому народу навсегда останется в истории грандиозный митинг 21 августа, о котором, кстати, все СМИ пяти стран Варшавского договора, участвовавших в агрессии, не обмолвились ни словом. О положении в оккупированной Чехословакии население Румынии узнавало от аккредитованных в Праге корреспондентов и от чехословацких гостей, прибывавших в Румынию, в том числе и от преподавателей, приехавших в Бухарестский университет в рамках культурно-образовательного обмена между двумя странами. Интересны и наблюдения профессора Бухарестского университета и директора издательства «Универс» (там я напечатал в 1987 г. переведенный на румынский язык сборник стихов Булата Окуджавы) Ромула Мунтяну, находившегося в течение нескольких дней в Праге вместе с писателем Константином Кирицэ: «Чехословакия не обеднела во время советской оккупации. У людей все было и в городах, и в селах. Прага осталась тем же очаровательным городом со своими уютными пивными. Лишь наши собеседники были немного более грустными, чем до 1968-го. Профессора были исключены из университета, а писателями стали „люди труда“ с сомнительным талантом, рекрутированные из заводских литературных кружков, или идеологи-критики… Создавать литературу начали самозванцы. Помню, какие усилия приложили пражские власти, чтобы мы напечатали книгу какого-то министра внутренних дел, который писал посредственные репортажи. Тогда было хуже у них, чем у нас»[748].

И сейчас, почти полвека спустя, сложно определить, с точки зрения внутреннего, духовного состояния, где было труднее жить, поскольку жизнь румынских граждан находилась под очень строгим контролем, правда, не иностранным, а своим, родным, но, я бы сказал, более изуверским. Во время августовских событий румынка Ралука Стериан-Натхан позвонила из-за границы подруге в Бухарест, чтобы узнать, как обстоят дела. В своем романе-воспоминании она пишет: «Голос моей подруги был дрожащим, мой телефон тоже. Так как все разговоры с заграницей прослушивались, она не могла сообщить мне подробности. Я постаралась сохранять спокойствие и остереглась задавать вопросы, которые могли навредить ей»[749].