В редакции то же самое. Один Туган-Барановский продолжает считать, что надо мириться во что бы то ни стало. Он поделился со мной впечатлением от интервью с кронпринцем. И тут же вдруг: «Но как жаль, что Константинополь не наш!» Как бы многое другое не перестало быть нашим… На подобную маниловщину, лишенную всякого чувства реального, опирается и вся политическая схоластика Милюкова.
Гессен утверждает, что у Протопопова прогрессивный паралич. Обедает в тесном семейном кругу, облеченный в полную парадную форму со всеми орденами. И опять-таки тот же благодушный, милый Иосиф Владимирович вдруг роняет фразу: «Этого царька надо повесить!»
«Раннее утро», 6 октября
«Раннее утро», 6 октября
Дороговизна дров, покупка которых теперь посильна лишь для средних по состоятельности людей, создала в Ярославле сильное хищение дров где попало и как попало. Начинают растаскивать не только плохо хранимые или перевозимые без надлежащего надзора дрова, но различные деревянные сооружения – мостики, изгороди, заборы.
Н. Н. Пунин, 7 октября
Н. Н. Пунин, 7 октября
Голодный, усталый, с мокрыми до последней нитки чулками, с застывшими пальцами и простуженным носом я вернулся из Николаевского госпиталя после унижений, грязи и отчаяния от России. Мы не можем выиграть этой войны, мы совершенно не способны ни к какому делу, не способны к ровному, энергичному, ответственному труду. Нам, ратникам 2-го разряда, назначено было явиться к 9-ти часам в Царское. Я опоздал. Я догнал свою партию, так как мне приходится уже в третий раз ложиться в госпиталь, я приспособился. Я знал, что раньше 3-х часов нас не примут в госпиталь. Нас приняли в 6. Мы сидели в маленькой заплеванной комнате, мимо нас вели больных и калеченых солдат. Мы говорили о том, как нам устроиться. (За отсрочку на некоторое время писарь берет 25 рублей, за хороший халат 3 рубля, за летний 1. 50.)
Канцелярия переполнена двойным составом писарей; их не показывают во время смотров. Большинство из нас имеет надежду и возможность устроиться, никто не думает о необходимости идти на позиции; все родственники пущены в ход, не жалеют самых долгих и больших сбережений. В глубине каждого сердца необыкновенная покорность, но каждый хитрит, врет и покупает, как может. Никакого доверия, никакого отношения к войне: тупая покорность, животное смирение… Продается все, что только может продаваться: очередь, штемпель, отсрочка, койка.
Чем больше жертвуешь собой, тем лучше у тебя на душе – именно до этого чувства я не в силах подняться; я трушу; трушу, что буду взят и убит; при этом я всегда думаю о своей литературе и о своей роли; я кажусь себе, в конце концов, очень важным, я ценю свою жизнь во много, много раз больше жизней других людей.