«После прихода Гитлера к власти в Германии, – продолжал Панькивский, – его успехи захватывали и опьяняли и польских, и наших националистов, его методы стали примером для подражания. К тому времени политическое соображение уже совсем не работало. Первую и единственную роль в политике играли только страсти и эмоции. Организация присвоила себе право быть безапелляционным судьей всем, чья деятельность не отвечала её требованиям. Неугомонная демагогия было еще самым безобидным оружием против тех, кто не подчинялся. Широко применялся террор.., который, выполняясь от имени организации против собственных земляков, становился актом веры, доказательством благородства, патриотизма, и был морально оправдан… Чужих и своих, – добавлял Панькивский, – действительных и мнимых врагов надо было безоглядно уничтожить… …Очень важную и богатую на последствия роль, – продолжал определять характеристику Панькивский, – сыграл массовый набор в члены организации безо всякого разбора. Напротив, как показывали судебные расправы (польских властей над оуновцами – В.М.), в рамках школьной класса или сельской общины действовало принуждение к членству в ОУН. Из таких школ выходили большей частью исполнители терактов, большая часть которых совершалась по принуждению. Вслед за этим шли лживость как метод гипокризии, явление конфиденциальности, бесцеремонное повиновение полиции и суду. Отбор без селекции проходил даже при выборе членов краевой екзекутивы. Потом эти посредственные люди, находящиеся под моральным гнётом «революционеров», при встрече с полицией не выдерживая этого испытания…» «Остановить этот фанатизм было невозможно, – отмечал Панькивский, – ибо умеренные силы были больны. Поэтому в ОУН царило жестокое положение: «Руководство в организации, которая считала себя тоталитарной и пропагандировала тоталитаризм, было только на словах, фактически внутри царил хаос, странно сплетенный из слепой идейной дисциплины и небольшого числа знающих одиночек…».