УМНОЖЕНИЕ РЕПРЕССИРОВАННЫХ: К ВОПРОСУ О ЧИСЛЕННОСТИ АРЕСТОВАННЫХ ЖИТЕЛЕЙ ЗАПАДНОЙ УКРАИНЫ И ЗАПАДНОЙ БЕЛОРУССИИ В 1939–1940 гг.[748]

Двадцать лет, минувшие после распада Советского Союза и «архивной революции», не прошли даром для исследователей советской репрессивной политики. Благодаря доступности архивных документов, российские и зарубежные историки смогли детально изучить общую статистику советских репрессий, механизмы проведения и последствия конкретных репрессивных акций, региональные особенности советской репрессивной политики[749]. Многие темы, связанные с советскими репрессиями, нуждаются в более глубоком всестороннем исследовании[750], однако общая картина советских репрессий уже нарисована и едва ли подвергнется принципиальным изменениям. В этой ситуации очень интересно исследовать механизм появления в историографии заведомо завышенных, находящихся в прямом противоречии с введенным в научный оборот комплексом архивных документов, статистических «данных» о советских репрессиях. Порою эти «данные» восходят к цифрам, изобретенным нацистской пропагандой[751] порою — базируются на неправильных оценках американских советологов времен «холодной войны». Однако самый интересный (в том числе с методологической точки зрения) случай появления подобных «данных» — неправильное истолкование подлинных архивных документов.

Наиболее часто в неумении «прочитать» документ можно заметить не имеющих профильного образования около-исторических публицистов. Так, например, одиозный публицист Ю.И. Мухин попытался объявить «поддельной» докладную записку Берии от 2 ноября 1940 г. о возможности формирования польских и чешских военных подразделений в СССР [752] на основании якобы содержащихся в ней противоречий[753]. Однако на самом деле указанные Ю.И. Мухиным противоречия — кажущиеся и без труда могут быть объяснены при привлечении дополнительных документов[754].

Едва ли можно ожидать адекватного истолкования документов от не обладающего должными источниковедческими навыками публициста. Гораздо более тревожным является тот факт, что и некоторые академические ученые-историки не могут или не желают проводить научную критику выявленных ими документов, предпочитая этой кропотливой работе «сенсационные» заявления.

Накануне семидесятилетней годовщины начала Второй мировой войны, 26 августа 2009 г., сотрудница Института всеобщей истории РАН к.и.н. Н.С. Лебедева опубликовала в «Новой газете» статью, в которой утверждала, что только в период с сентября 1939-го по 1 декабря 1940 г. в Западной Украине и Западной Белоруссии советскими властями было репрессировано около 700 тысяч человек. «Недавно в деле, переданном из Архива президента в РГАСПИ, я обнаружила записку Берии, направленную 12 декабря 1940 г. Сталину, — писала Н.С. Лебедева. — В ней он подвел итог работы “по очищению от антисоветского и враждебного элемента”, проделанной органами НКВД с сентября 39-го по 1 декабря 1940 г. в Западной Украине и Западной Белоруссии. За этот период (цитирую) “было арестовано до 407 тыс. чел., <…> и выселено в Казахстан и северные области СССР — 275 784 чел.”. Таким образом, до 1 декабря 1940 г. были репрессированы около 700 тысяч жителей западных областей УССР и БССР»[755]. Полгода спустя, накануне трагической годовщины Катынского расстрела, Н.С. Лебедева повторила этот тезис в интервью информационному агентству РИА «Новости»[756]. Не замедлили появиться и научные публикации: в 2009–2010 гг. Н.С. Лебедева трижды с небольшими изменениями издала статью «Сентябрь 1939 г.: Польша между Германией и СССР», в которой писала: «12 декабря 1940 г. Берия в докладной записке Сталину и Молотову подвел итог работы “по очищению от антисоветского и враждебного элемента”, проделанной органами НКВД с сентября 1939 по 1 декабря 1940 г. За этот период “было арестовано до 407 000 человек (в том числе перебежчиков 39 411 человек) и выселено в Казахстан и северные области СССР — 275 784 человек, в том числе осадников - 134 463, членов семей репрессированных — 59 787 и беженцев, желающих выехать на территорию Германии, но не принятых германским правительством, — 80 397 человек”… Как свидетельствуют документы, преступления советских властей против польских военнопленных и мирных граждан не были отдельными эксцессами или случайными эпизодами»[757].