Мишле сравнивает общины сербов и черногорцев с русской общиной. Если первые для него — пример героической борьбы тех, «кто защищает Европу от варваров и стоит в авангарде борцов за свободу» (Мишле имеет в виду сербов и черногорцев, боровшихся с Османской империей — Н. Т.[1177], то российский общинный коммунизм совсем иной, противоположный: «Как далеко до него другому коммунизму — бессознательному, врождённому, праздному, в котором пребывают, словно в спячке, все те, кто привык жить стаей, в ком ещё не проснулся индивид» [1178]. Русские, по словам Мишле, живут как «моллюски на дне морском; так живут многие дикие племена на далёких островах; поднимемся ступенькой выше, и мы увидим, что точно так же живёт беспечный русский крестьянин. Он спит в лоне общины, как дитя в утробе матери»[1179].

Семья в России — не семья: «Разве жена здесь принадлежит мужу? Нет, прежде всего она принадлежит помещику. Она рожает ребёнка — как знать, от кого?» В России и община — не община: «С первого взгляда может показаться, что перед нами маленькая патриархальная республика, в которой царит свобода. Но присмотритесь внимательнее, и вы поймёте, что перед вами всего-навсего жалкие рабы, которые вольны лишь делить между собой тяготы рабского труда»[1180].

В общине — зародыш смерти и бесплодности. Человек, без всякого чувства ответственности, опирающийся на общину, будто остаётся в детском состоянии. Русские в ужасе от собственности. Те, кто становятся собственниками, быстро возвращаются к общине. Собственник разоряется; общинник не может разориться, потому что у него ничего нет. Свободным крестьянам ещё тяжелее, поэтому никто не стремится к свободе.

Помещик — вроде бы отец крестьянам, но на деле — жестокий царёк, управляющий своей деревней ещё более деспотично, чем император из Петербурга — всей страной. Правительство хуже любого барина и состоит из самых лживых людей, какие только встречаются в империи лжи. Оно именует себя русским, по сути же остаётся немецким. Не знающие российской жизни, чуждые русским нравам и русскому духу, всегда готовые надругаться над кротким и легкомысленным русским народом, извратить его исконные похвальные свойства. Церковь только называется церковью, являясь частью государственной машины. Священник — не кто иной, как чиновник. «Вот церковь, в которой всё от материи и ничего — от духа». Император — «самый лживый из всех лживых русских, верховный лгун, царящий над всеми прочими лгунами»[1181].

Ложь в России — абсолютно во всём: «Ложь — в общине, которую следовало бы назвать мнимой общиной. Ложь — в помещике, священнике и царе. Крещендо обманов, мнимостей, иллюзий!» Ложь — основа внешней политики России и её оружие против Европы[1182].