Способы угнетения, применяемые московитами, традиционные: убийство, непрестанное наступление на институт семьи, посягательство на достоинство женщин, изъятие детей у матерей. А одним из средств управления является «хорошо просчитанный террор»[1301].

Как и у другого известного историка, Жюля Мишле, русские у Мартена — не вполне люди. У себя — добрые, но, начав воевать, как татарские народы, проявляют неукротимую тягу к разрушениям; русский «инстинктивно стремится уничтожать всё живое и неживое, оставляя после себя голую пустыню. Он уничтожил бы и саму землю, если бы только мог это сделать»[1302].

При этом, продолжает Мартен, «чрезмерное возбуждение этих инстинктов в низших слоях народа превращает людей в свирепых животных, что совмещается с распространением в верхних слоях ложной просвещённости и цивилизованности Петров Великих и Екатерин Вторых: и мы уже могли лицезреть, какие чудовища появлялись таким образом на свет»[1303].

И опять-таки, как и в случае с Мишле, утверждавшим в «Демократических легендах Севера», что русским недостаёт нравственных начал, Мартен подчёркивает, что «слабость нравственного сознания является отличительным признаком этого народа»[1304].

Как и на Мишле, на Мартена большое влияние оказали статьи А. И. Герцена. Он ссылается на публикацию Герцена в «Колоколе» от 10 августа 1863 года[1305] и отмечает: «Что же мы ещё можем прибавить к проклятию, которое вырвалось из честных уст Герцена против всей этой благородной России, цивилизованной России? — Ничего. Герцен мечтал о чистом народе, который готов снизу самостоятельно освободиться от этого гнилого налёта. Увы! Варварство внизу остаётся лишь слепым инструментом варваров, сидящих наверху»[1306].

Развивая традиционный миф о русском экспансионизме, он подчёркивает, что высшая цель московитского царизма — поглотить все народы и создать единую евразийскую монархию: «Это была общая мечта всех завоевателей, татарских и азиатских, мечта всех бичей Божьих, которые появляются вновь и вновь в новых условиях и в руках которых большой народ должен стать послушным и фанатичным инструментом»[1307]. Неслучайно в своей книге Мартен приводит текст фальшивого «Завещания Петра Великого», выдавая его за чистую монету[1308].

«Россия — это государство, противоположное Европе», — именно такой вывод делает Мартен[1309]. «Московия — это не Европа. Она не имеет ни наших идей, ни нашей морали, ни наших законов. Самодержавная, она верит, что её государь имеет право одним своим словом изменять основы общества. Общинная, она не признаёт права собственности, как и личной свободы человека…»[1310]При этом речь идёт вовсе не о Московской Руси, а о современной ему Российской империи, которая в восприятии европейцев оставалась неизменной и вечной Московией со всеми атрибутами варварства, азиатчины и деспотизма.