Кроме того, Мартен отмечает, что одно дело, если бы московиты практиковали свои принципы у себя дома. Но они их развивают в Европе (имеет в виду Польшу), «они ими заражают европейское население, и в этом заключается их чудовищность и преступность»[1311].

По словам Мартена, только сейчас европейцы увидели «истинное лицо России», когда «под обликом русского обнажился тура-нин и татарин. Маски сорваны. Европа всё увидела»[1312]. Однако историк выражает озабоченность по поводу того, что Европа всё это видит, но ничего не предпринимает! И индикатором такого попустительства, по его мнению, является польский вопрос, который он рассматривает не просто как один из эпизодов русско-европейского вопроса, но как центральную европейскую проблему, от решения которой зависит судьба Европы[1313]. Вслед за Духинским Польшу Мартен воспринимает как барьер между Европой и Россией.

Именно через призму противостояния Польши и России он анализирует будущее Европы, ставя буквально гамлетовский вопрос: быть Европе или не быть?[1314] Мартен обвиняет европейских политиков в том, что они в очередной раз отдали Польшу на растерзание России. Между тем возрождение Польши, по его словам, «означало бы ниспровержение московитского ига и подавление всякой будущей опасности со стороны России для Европы»[1315]. Если европейцы не вполне чётко осознают свою цель, то московиты её знают точно, и в этом заключается их преимущество перед европейцами. Цель эта состоит в установлении «всемирного господства под единой властью»[1316].

Вывод Мартен делает следующий: «Российская империя — это сегодня основной вопрос старого мира. Этому вопросу должны подчиняться все остальные международные проблемы, это загадка сфинкса, но её предстоит не просто разгадать. Её надо разрешить самым решительным образом или погибнуть»[1317].

Конечно, Мартен оставляет русским шанс, подчёркивая, что речь вовсе не идёт о том, что участь этого народа предрешена. Но русские оказались плохими учениками (здесь мы имеем дело с традиционным со времён открытия Московии восприятием России через призму «учитель — ученик»): «Держава эта не могла принести европейским народам ничего, кроме одного только разрушения и катастроф, коих не видел раньше Старый Свет. Коварный ученик Европы сделался сегодня её врагом и главной угрозой»[1318]. Поэтому не стоит даже пытаться переучивать русских: «Однако же в настоящее время нельзя более придумать никакого средства, которое помогло бы мирным путём принудить Московию занять своё законное, определённое природой место. Любые мечты о мирных переговорах суть химеры, о которых даже предосудительно говорить вслух. Культ грубой силы можно устранить только с помощью силы. Борьба между Россией и Европой неизбежна; русский народ может быть изменён только через его поражение в войне и, если Россия не будет побеждена, Европа погибнет. Все битвы между европейцами — это войны гражданские, война с московитами — это война с внешним врагом, война за существование»[1319].