Философ-теоретик или писатель, рассуждающий в своих текстах о необходимости истребления кого-либо, вовсе не обязательно кровожадны в обыденной жизни. Для «кабинетного убийцы» – человека, составляющего или визирующего приказы, в результате которых запускается в действие машинерия смерти, – за буквами вовсе не обязательно стоят реальные люди, обрекаемые им на уничтожение. Напротив, усидчивый исполнитель, оказавшийся на ключевой должности, может превратиться в безжалостного убийцу (Корнешов, 1987)[289]. Автор дневника не был «кабинетным убийцей», он не только планировал, но и участвовал в уничтожении людей различными способами[290].

* * *

В обширной вступительной статье Д.А. Жуков и И.И. Ковтун достаточно подробно представляют российскому читателю биографию автора дневника и верно отмечают, что самоидентификация Бах-Зелевского «заключалась в добровольном переустройстве собственной личности в соответствии с канонами германского национализма и расовой теории» (Дневник карателя…, 2021: 12). Прагматично и методично он шел к этой цели, конструируя нужный ему образ идеального национал-социалиста и солдата[291].

В письме от 29 октября 1940 г. он подробно рассказал Гиммлеру, как усиленно исследовал собственную генеалогию, отыскав в итоге доказательства тевтонского происхождения своих предков. Фамилия кашубского происхождения с «неудобным» славянским звучанием Желевский/Зелевский была заменена на фон дем Бах, однако после войны в целях самосохранения снова возвращена к Бах-Зелевскому. Крещенный в католичество, он, нарушив последнюю волю отца, уходит в протестантизм, чтобы заключить брак с настоящей немкой (брак с «мамочкой», как он называет жену в дневнике, принесет ему шестеро детей). После войны он вернется в католицизм, в 1947 г. обвенчается с женой по латинскому обряду, чтобы устроить одного из своих сыновей в приходскую школу, но незадолго до смерти вновь перейдет в лютеранство. Не удивительно, что в записях 1941–1945 гг. практически отсутствуют размышления на религиозные темы. На вероисповедания и церковную принадлежность он смотрел утилитарно.

Вместе с тем на страницах дневника перед нами предстает образцовый семьянин, даже в самых тяжелых условиях всегда помнивший дни рождения и события жизни членов семьи: «Так как сегодня у мамочки день рождения, я пью после ужина с Глобочником, Фегеляйном, Гизе, майором Кляйном и др. полученное от вермахта шампанское» (с. 148). Переписка с женой и отношения с ней буквально сошли со страниц немецкого сентиментального романа XVIII в. с его неизменными добродетелями и чрезмерным морализаторством: «В конце моего первого письма я хотел бы еще раз поблагодарить тебя за твою любовь и преданность во время моей болезни. Клянусь вечно любить тебя. Твой папочка!» (с. 201). Первая же запись в дневнике – описание семейного праздника и сцены прощания детей с отцом. В большинстве случаев записи на семейные темы сопровождались либо воспоминаниями собственного детства: «Насколько прекрасна их юность в нашем замечательном ухоженном доме, чем моя тяжелая юность! Чтобы у молодежи было лучшее будущее, чем у моего поколения, мы будем вести борьбу» (с. 133), либо хрестоматийными заверениями из катехизиса доброго семьянина: «Дети – это все мое счастье» (с. 164). Не обходилось, разумеется, и без некоторых неурядиц, которым автор дневника немедленно придавал назидательное и философско-педагогическое звучание: «Справедливости ради я должен подчеркнуть, что Рут держит наших 6 детей и домохозяйство в рамках жесткой дисциплины и порядка. Но все же с возрастом она все больше беспокоит меня своим бесконтрольным характером. К сожалению, естественный импульс материнской любви часто на практике влияет на то, что мать слепа к ошибкам своих детей, но никогда не упустит из виду ошибки чужих детей» (с. 166).