Рис. 7.7 Чудо святого Георгия о змие в житии. Россия, конец XVII века. Инвентарный номер ЭРИ-463. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург © Государственный Эрмитаж. Фото Владимира Теребенина, Леонарда Хейфеца, Юрия Молодковца.

Метафора принимала физическое измерение не только в волшебных сказаниях, но и в жестокой, осязаемой практике исполнения приговоров, выносившихся русскими судами. Преступление соответствовало наказанию. Признанные виновными в сочинении или переписывании недозволенных документов приговаривались к отсечению рук. Если у человека находили волшебные заговоры, их могли сжечь у него на спине[462]. У разбойников, мятежников, воров на лице выжигали соответствующее клеймо, видное всем [Kollmann 2006b: 559–560]. Кнут – более употребительное орудие наказания – также оставлял вполне узнаваемые следы, заметные до конца жизни. Говоря о записях, сделанных на спиритических сеансах, Уэбб Кин замечает: «Эти действия обычно приводили к материализации нематериального или дематериализации материального» [Keane 2008]. Точно так же сложные драмы, связанные с наказаниями, позволяли выразить буквально саму суть преступления, придать ей физическое измерение, ритуализированным образом воплотить такие понятия, как насилие и возмездие.

Эта очевидная тенденция к размыванию границ между метафорическим и буквальным до некоторой степени устраняла необходимость в сложных способах коммуникации между семиотическими модальностями материального и нематериального. Уменьшая пропасть между несопоставимыми сущностями, придавая нематериальному вещественные формы, обитатели Московского государства обходили эту дилемму. Преобразуя на понятийном уровне нематериальную, неосязаемую абстракцию в нечто овеществленное, поддающееся извлечению, они успешно сводили все факторы к общему знаменателю, единой модальности, в соответствии с которой плоть можно было принудить к сообщению истины. Правда, как и тоска, могла обретать форму и содержание внутри плотской оболочки конкретного человека.

Мораль и магия: наказания за несанкционированные пытки

Хотя этика применения пыток так и не была сформулирована в России открыто, все же признавалось, что их применение имеет неоднозначные последствия с практической, юридической, а возможно, и этической точки зрения – ровно настолько, чтобы создать административную структуру, ограничивающую потенциальные бесчинства. Ходатайства, подававшиеся жертвами пыток, показывают, что они довольно тонко представляли себе ситуацию, в которой оказались – или по крайней мере понимали, что именно может разжалобить суд. Пытка была законным и, более того, справедливым средством воздействия, если применялась в нужное время, в нужном месте, при нужных обстоятельствах, в противном же случае она представляла собой грубое злоупотребление. Одним из достаточно очевидных критериев законности пытки было ее применение в отведенном для этого месте. Пытка вне помещения, указанного судом, рассматривалась как эксцесс, заслуживающий наказания по закону и морального порицания. Далее, применять пытки не мог кто угодно: теоретически этим могли заниматься лишь официальные лица по указанию царя.