На одном из процессов ярлык «ересь» был навешен на очевидное святотатство. Ткача-черкаса обвинили в краже просфоры из местной церкви и использовании ее для приманивания людей: «Чтоб к нему к ево ремеслу ходили и ремесло ево любили а товарыщев своих Ахтырских ткачей людем остужал». При виде пыточных орудий ткач признался:

Он Сидорка церковную просвиру без дароносицы взяв в Ахтырском в церкви… А взяв тое просвиру, мочил в воде. И тою водою кропил ремесло свое для того чтоб к нему люде ходили и работу ево любили. А людей де свою братью ткачей он Сидорка не остужал и никово тем не портил. И покрепя де то свое ремесло, тое просвиру съел[480].

Он Сидорка церковную просвиру без дароносицы взяв в Ахтырском в церкви… А взяв тое просвиру, мочил в воде. И тою водою кропил ремесло свое для того чтоб к нему люде ходили и работу ево любили. А людей де свою братью ткачей он Сидорка не остужал и никово тем не портил. И покрепя де то свое ремесло, тое просвиру съел[480].

Описывая «волхование» (термин, применявшийся для нерусской магии) ткача, судебный писец употребил слово «еретическое», но затем его обвинили в использовании магического влияния на торговлю, а о ереси больше не упоминалось. Существует также небольшое количество дел, в которых выдвигались обвинения в ереси и хранении «черных книг»: эта связь довольно последовательно проводилась в указах и запретах, издававшихся верховной властью. Но чаще всего прилагательное «еретический» служило лишь для усиления существительных «колдовство», «волшебство» и не приобретало конкретного религиозного значения, причем оба эти слова были взаимозаменяемыми. Ярлык «еретический» свидетельствует о том, что церковь выказывала беспокойство по поводу магических практик, но не соотносится со сколь-нибудь серьезным представлением о магии как акте организованного, доктринального или принципиального разрыва с христианским учением или православным миром[481].

Политическое преступление?

В поисках общего знаменателя для триады наиболее тяжких преступлений в России – предательства, ереси и колдовства – некоторые предлагают отнести их к разряду «политических преступлений». Политика лучше, чем уводящее в сторону понятие ереси, позволяет выявить, какие тревоги приводили к преследованию колдунов. Но и это объяснение имеет свои границы. С тех пор как у исследователей появился интерес к данной теме, колдовские процессы в России считаются разновидностью политических процессов. Н. Я. Новомбергский утвердил эту точку зрения, решив опубликовать избранные дела о колдовстве в качестве приложения к двухтомному труду «Слово и дело государевы», посвященному делам о государственной измене [Новомбергский 1906]. Уилл Райан приписывает и «политическую окраску» вопроса, и преобладание мужчин среди обвиняемых тому обстоятельству, что слушание дел о колдовстве велось по преимуществу в судах Разряда – военного ведомства: соответственно, у мужчин имелось больше шансов попасть в число подозреваемых, особенно у таких мужчин, которые навлекали на себя гнев власть имущих и легко могли попасть под обвинение. По замечанию Райана, страна управлялась плохо, приказам не хватало сотрудников, поэтому до официального процесса, скорее всего, доводились только дела «мужчин, состоявших на службе у государства или церкви» [Ryan 1998: 72, 76, 77, 81].