Это папское высказывание, где смешивается все и вся, целиком проясняет проблему. Переклассификация колдовства из malefi-cium, действия, призванного нанести ущерб, в ересь, связанную с отречением от Бога и принесением присяги дьяволу, открывало дорогу к целенаправленному преследованию и последующему сожжению ведьм – что и случилось в раннее Новое время. Жан Кальвин, занимавший особое место внутри западного христианства, определял колдовство как «опровержение служения Господу и извращение порядка вещей». Еретики отворачивались от Бога, «служа сатане, как полагается служить Господу», что являлось бунтом. Даже в отсутствие признаков ущерба этого хватало, чтобы определить колдовство как скверну, заслуживающую самого сурового наказания. Согласно Кальвину, одному из многих, кто высказывался по этому вопросу, «хотя прочие пороки следует прощать, этот подлежит наказанию и полному искоренению» [Kors, Peters 1972: 269–270]. Эта же драконовская логика применялась и к светской стороне уравнения. Ради сохранения небесного и земного порядка колдовство, смертоносный конгломерат ереси и предательства, необходимо было вырвать с корнем.

В России, как мы уже видели, не было такого всеобъемлющего нарратива, который бы включал в себя понятия, связанные с колдовством; и хотя в текстах встречаются такие термины, как «еретик» и «еретический», систематической связи между ересью и колдовством московиты не устанавливали. Лишь сравнительно немногие участники судебных тяжб употребляли термин «еретический», обличая предполагаемых колдунов, но даже когда это случалось, он служил приблизительным синонимом слова «колдун»[477]. В данном контексте он редко соотносился – если соотносился вообще – с систематическим, организованным набором неортодоксальных верований и практик, а тем более с массовым раскольническим движением. Обвинения в ереси – как в самостоятельном преступлении или в сочетании с другими разновидностями бунта и вообще «воровства» – выдвигались нередко, но только в двадцати двух из рассмотренных нами случаев слово «ересь» является частью обвинения[478]. В одном деле, относящемся к концу столетия, зафиксированы обвинения против «вора и еретика» Любима Аникиева сына и его сына Ивашки. Согласно челобитной, которую подала одна из их предполагаемых жертв, отец под пыткой сознался в своем преступлении. «В том своем еретичестве он винился: испортил у меня, сироты вашего, женишко мою». В глазах жалобщика порча – основа колдовства – представляла собой еретическое деяние [Семевский 1892, № VII: 70–71]. В 1677 году несколько жителей города Курмыша подали челобитную на бродягу по имени Сенька Иванов и его жену, обвинив их в ереси и насылании порчи. «А в роспросе и с пыток сказали, что они на Курмыше испортили еретическими словами и отравами мужеска полу и женска многих людей» [Новомбергский 1906, № 29: 108–109][479]. Хотя в обвинениях и попадается термин «еретический», все их составляющие склоняют к мысли о будничной, бытовой магии, которая становилась главной причиной подобных жалоб в XVII веке: заговоры, отрава, корни и, наконец, порча. Войска, посланные на подавление восстания Стеньки Разина, схватили «вора-еретика-старицу» Алену Арзамасскую, водившую войска и насылавшую порчу при помощи обычных средств – кореньев и заговоров. Сочетание таких качеств, как «еретик» и «старица» (колдунья), опять же, выглядело вполне правоподобным; в этом случае к ним приплюсовывалось еще одно – «вор» (бунтовщик) [Швецова 1957, 2, I, № 293: 366–368]. Концептуальные различия между этими терминами подлежали специальному обдумыванию, и мало у кого из их соотечественников возникали такие же ассоциации.