Это и есть существенная ошибка, заключенная в самой идее пытки. Ее сторонники утверждают, что, хотя средство кажется неприглядным, оно работает, а суровые времена требуют суровых мер. Но если в раннее Новое время люди соглашались признаться в чем угодно, лишь бы избавиться от боли, значит, это верно и для более поздних эпох. С учетом того, что пытка ведет скорее к конструированию «правды», чем к установлению правды как таковой, ее возвращение в качестве орудия допроса из темных глубин истории – где ее, казалось, навсегда похоронили мыслители Просвещения со своим рациональным подходом, – выглядит пугающим. И вновь актуальным кажется едкий комментарий Сартра относительно реабилитации пытки как средства управления вскоре после ужасов Третьего Рейха. Крик души, обращенный к Франции 1958 года, как ни печально, вполне мог бы прозвучать в США и любой другой стране в наши дни: «Отступление было постепенным и незаметным. А когда мы подняли голову, то увидели в зеркале ненавистное чужое лицо: наше собственное» [Alleg, Sartre 1958: 100].

Глава 8 Колдовство, ересь, предательство, бунт

Глава 8

Колдовство, ересь, предательство, бунт

Наиболее возмутительные преступления

Пытки играли немалую роль в расследовании серьезных уголовных преступлений, но лишь самые тяжкие из них влекли за собой град ударов хлыстом или неумеренное применение пытки огнем, водой и раскаленными клещами, что считалось нормой в случае преследования за колдовство. Решения по большинству дел выносились на основе свидетельских показаний, улик, сведений о личности обвиняемого, пытка же обычно не применялась вовсе. Даже если серьезность преступления требовала пыток, последние по большей части сводились к битью кнутом и / или подвешиванию на дыбе. В своем исследовании, касающемся русской судебной системы в целом, Коллманн, изучившая сотни дел, выявила лишь три вида преступлений, при обнаружении которых подозреваемым приходилось испытать на себе весь арсенал пыточной комнаты: кнут (до сотни ударов за раз – непереносимое для человека количество), дыба (с грузами), раскаленные клещи, прижигание огнем, пытка водой. К самым изощренным пыткам прибегали, если человек подозревался в предательстве, ереси или колдовстве [Kollmann 2009: 165–166].[476]

Наш труд приближается к концу, и настало время рассмотреть, почему колдовство, вместе с предательством и ересью, образовало, так сказать, нечестивый тройственный союз, почему именно эти преступления считались самыми страшными, требующими самого сурового расследования. Если объяснения, предложенные в этой книге, верны, колдовство не заслуживает столь высокого (или, если угодно, столь низкого) положения. В предыдущих главах говорилось о том, что представления о колдовстве, господствовавшие в России, отличались от европейских отсутствием всеобъемлющего «сатанинского» нарратива, изображавшего поступки ведьм и колдунов как акты разрушения вселенского масштаба. Русских колдунов, как мы видели, не считали организаторами разветвленного заговора, имевшего целью свергнуть царскую и божественную власть, и не подозревали в заключении сделки с дьяволом. В них не видели участников еретических антихристианских культов или сексуальных хищников-совратителей. Почему же их будничные практики и «кухонная» магия настолько беспокоили власти и подданных Московского государства, что эти чародеи испытывали на себе всю жестокость тогдашних законов и подвергались самым безжалостным пыткам? Может показаться, что это наблюдение опровергает все утверждения, высказанные нами ранее. Из-за чего колдовство считалось чудовищным преступлением, расследование которого требует крайних мер?