Эти зверские издевки подкрепляют идею Скарри: цель – в том, чтобы разбить жизнь, внутренний стержень, само бытие жертвы. Мучения, причиняемые пленнику еще долгое время после того, как любая имеющаяся у него информация потеряла свою ценность, подчеркивает пропасть между утверждением истязателей о том, что они ищут некую важнейшую истину, и реальностью: пытка применяется лишь ради самой пытки. По словам Сартра, мучители – это садисты, падшие ангелы, военные командиры с жуткими прихотями.

Веля «пытать накрепко», безжалостно, русские приказные и судейские люди никак не оправдывали свое поведение, хотя жалость являлась центральным элементом их политической теологии. Трудно, в конечном счете, не согласиться со Скарри и Сартром: «Пытка есть напрасная свирепость, порожденная страхом». Пытка следует своей неумолимой, самоподдержива-ющейся псевдологике.

…Они хотят, чтобы один рот выдал, среди криков и кровавых плевков, всеобщий секрет. Бессмысленное насилие: заговорит ли жертва, умрет ли под ударами – невыразимый секрет таится в другом месте, всегда в другом, вне досягаемости, и палач превращается в Сизифа: однажды задав вопрос, он вынужден повторять его до бесконечности [Alleg, Sartre 1958: 116].

…Они хотят, чтобы один рот выдал, среди криков и кровавых плевков, всеобщий секрет. Бессмысленное насилие: заговорит ли жертва, умрет ли под ударами – невыразимый секрет таится в другом месте, всегда в другом, вне досягаемости, и палач превращается в Сизифа: однажды задав вопрос, он вынужден повторять его до бесконечности [Alleg, Sartre 1958: 116].

Пытка производит ответы, которые и были целью, но всегда требует большего, все новых тайных сведений. На европейских колдовских процессах пытки приводили к развернутым признаниям в невероятных преступлениях. Среди них – полеты на шабаш на метлах, козлах и даже на людях; сделка с дьяволом и совокупление с демонами; насылание духов на других людей, чтобы вызвать у них одержимость; принесение в жертву младенцев, поедание их плоти, использование их жира для приготовления бальзамов и мазей. Эти необычные признания недвусмысленно свидетельствуют о том, что пытка и правда не идут рука об руку. Некоторые из сознавшихся в колдовстве, возможно, сами поверили в свои рассказы, интернализируя внушенные им представления о грехе, Сатане и разрушительной мощи зависти или гнева как ощутимых силах, действующих в материальном мире. Но эта вера, эта правда стала плодом кропотливой идеологической работы, будучи выкована и отполирована в огне пыточной комнаты. Русские колдуны сознавались в куда более правдоподобных преступлениях: приготовлении питья из кореньев, разбрасывании соли на перекрестках, взятии земли из могил для подкладывания в похлебку своим недругам. Порой они сообщали, что призывали злых духов или видели человечков, резвившихся на подносе с солью, и это было куда правдоподобней признаний европейских магов в полетах по ночам, сношениях с демонами, перемене облика и людоедстве. Тем не менее судебные дела фиксируют широкое распространение признаний, полученных под пытками, и подтверждают тот факт, что вынужденные признания даже в глазах властей были далеко не самым надежным способом узнать правду.