Как показал Брайан Дэвис, взяточничество настолько укоренилось среди судей, что с мест поступали жалобы, когда необычно честный воевода отказывался принимать «подарки», лишая тяжущихся возможности повлиять на приговор. Подарки были еще одним средством смягчения несправедливости, заложенной в иерархическую систему власти. Завоевав «дружбу» воеводы-судьи, посвятив его в местные дела, можно было ожидать решений, которые не будут идти вразрез с местными нравами и обычаями. Дарение и получение подарков вполне могло соответствовать – а не противоречить – указаниям, которые давались судьям: сохранять беспристрастность («другу не дружили, а недругу не мстили») и допытываться до истины всеми возможными способами. Такое персонализированное правосудие приводило к решениям, в основе которых лежала «правда», добытая через личные связи, «правда», определяемая отношениями родства и покровительства, которые, в свою очередь, структурировали общество [Davies 2004: 175–176]. Правосудие, как и та «правда», о которой шла речь в прошлой главе, конструировалось согласно действовавшим в обществе правилам и определялось согласно существовавшим в нем понятиям.

Многие ученые всерьез относятся к требованиям посвящать себя поиску правды, которые предъявлялись судьям. Хорас Дьюи, Энн Клеймола, а в наши дни – Нэнси Коллманн подчеркивают, что судейские на удивление серьезно относились к своим обязанностям, прописанным в законах и указах, и обращают внимание на то, как тщательно они рассматривали представленные улики. Джордж Вейкхарт отмечает их поразительную приверженность принципу «надлежащего судопроизводства и равенства перед судом» во время процессов, несмотря на фундаментальное неравенство, вплетенное в саму ткань закона. Вейкхарт полагает, что при всех органичениях, которые накладывали основанные на неравноправии общественные структуры, обитатели Московского государства ясно сознавали свое право на справедливое применение закона, как это предписывалось для людей их положения. Следует сказать, что ни один из этих авторов не заходит слишком далеко в подобных выводах: все признают наличие вопиющих нарушений и исключений, омрачающих эту светлую картину [Dewey 1957:194; Kleimola 1975: 91; Weickhardt 1992; Kollmann 2006а].

Колдовские процессы показывают, что в целом суды усердно стремились соблюдать закон, выполнять указания из Москвы и выяснять (или конструировать) правду в соответствии со своими представлениями о ней. Кипы писем, отчетов и приказов, сохранившихся в делах о колдовстве, демонстрируют, что суды старались серьезно рассматривать каждую поступившую челобитную: в итоге наибольшее внимание уделялось – по крайней мере на какое-то время – самому свежему обвинению. Возможность обжалования позволяла людям любого состояния протестовать при нарушении или игнорировании их прав, сколь бы малым оно ни было, и такие протесты поступали в суды[506].