Я бы отдал всю правую руку, по самое плечо, чтобы исправить этот и другие, столь же невежественные поступки и методы воспитания, которыми время от времени щедро грешил. Я вообще удивляюсь, что мои дети выросли такими успешными и состоятельными людьми. Наверно, это заслуга их матерей и сильных природных качеств.

Размышляя об этом по прошествии многих лет, я думаю, что мои родители намного лучше относились к своим детям, чем я — к своим. Когда мне было четыре года, моя сестра, малышка Пегги, как мы ее звали, которой было около трех лет, однажды утром почувствовала себя плохо и к вечеру умерла, став жертвой церебрального менингита. После ее смерти я почти десять лет был единственным ребенком в семье. Я до сих пор помню, как мои родители боялись — хотя никогда об этом не говорили, — что со мной что-нибудь случится. Они меня холили, лелеяли и любили. Живой ребенок был для них самой большой драгоценностью. Я не скажу, чтобы меня баловали, — вовсе нет. Но меня редко ругали и наказывали, зато часто хвалили. Меня учили быть «маленьким мужчиной», но позволяли быть ребенком. Я ходил на музыку, хор, рисование. Я сочинял стихи. Родители рассказывали мне о природе, о птицах и о звездах. Я проводил бесчисленные часы с отцом на охоте и рыбалке. Центром моей жизни была семья, родители, а их центром — Методистская церковь. Мы жили в маленьком городке Шеридан, что в штате Вайоминг, — этакой тихой гавани, свободной от преступности и расовой вражды, где по случаю важных событий в цоколе церкви всегда устраивали праздничный ужин. Но для меня самым большим счастьем была возможность пропустить неделю занятий, когда мы всей семьей отправлялась в горы, где жили в старой палатке и охотились на лося. Разве мог такой ребенок с такими родителями не развиваться и не расти? Оглядываясь на себя в свою бытность родителем-ребенком, я не могу не признать, что соревновался с собственными детьми. Мы были семьей детей.

Наблюдение за Имаджин. И лишь спустя годы я понял, каким я был горе-отцом. Я понял это, наблюдая за своей женой Имаджин. Ее подход к воспитанию детей отличался от моего. Она смотрела на своих двух мальчишек как на личностей, которые имеют полное право на уважительное отношение — даже в младенческом возрасте. Она их слушала. Она им доверяла. Она давала им свободу. Она никогда их не гоняла — я ни разу не слышал, чтобы она говорила им убраться в своей комнате, или сделать уроки, или постричь газон. Хотя, конечно, стричь газон она бы им не разрешила. Когда у детей возникали какие-то проблемы или трудности, Имаджин предоставляла им право самим принять решение. И удивительное дело — чем больше она доверяла детям, тем более ответственными они становились.