Смотреть на человека, занятого работой, можно бесконечно, но Дирк, разделяя эту мысль неизвестного мудреца, находил в ней практический смысл. Человек, занятый работой, раскрывается, демонстрируя те черты, которые обычно могут быть сокрыты под толщей бытового безразличия или вежливости. То, как человек работает, может рассказать о нем больше, чем любая характеристика или служебная записка, достаточно иметь лишь наметанный глаз, чтобы подмечать мелкие детали и особенности, которые проявляются в любом случае. И неважно, тачает ли человек сапоги или собирает адскую машинку. Некоторые действуют порывисто, их руки прыгают от одного к другому, обгоняя друг друга, роняют вещи, трепещут над столом, как перепуганные птицы. Другой, напротив, медлителен и скуп на движения. Кажется, не шевельнет и пальцем, если нет прямой необходимости. Третьи выполняют работу размеренно и монотонно, как заведенные механизмы, и выглядят сонными, безмерно уставшими.

Фельдфебель Брюннер работал так, что можно было заглядеться. Движения его были ловки, как у фокусника, и всякий предмет, который оказывался в его тонких, необычайно подвижных пальцах, порхал в воздухе. Ни одного лишнего движения, только совокупность звуков, которые рождаются под его руками – отрывистые щелчки, бульканье, негромкий треск, иногда – звон потревоженного металла. Брюннер был профессионалом в своем деле и доказывал это каждой минутой, проведенной за работой.

И все же наблюдать за ним Дирк не любил. Это наблюдение рождало в нем отвращение, клубящееся где-то на самом дне восприятия, подобно грязно-желтым клубам иприта, ползущим по дну траншеи. Здесь, в мастерских интендантского взвода, он как никогда остро чувствовал ту пропасть, которая, начертанная незримым перстом Госпожи, пролегла между ним и обычными людьми. Наверно, каждый ощущал это по-своему, поэтому в интендантском взводе редко случались гости – кроме тех, которых подручные Брюннера стаскивали с передовой. Да и понятно, кому охота глядеть на этот разделочный цех…

– Жарко было сегодня, – сказал Брюннер вслух, не отрываясь от своей работы. Будучи от природы человеком живым и общительного нрава, фельдфебель редко видел гостей и не упускал возможности поболтать. – Ох и жарко же… Восемь часов на ногах, верите ли. Несут и несут. Только уж думаешь, что кончено, ан на тебе, еще тащат… Вощеных ниток последняя катушка осталась, эфира восемь склянок… Хуже, кажется, только под Верденом было. Страшное время, страшное время, господин Корф… Мертвецов свозили на грузовиках, штабелями, как дрова. Заглядываешь в кузов, а там все шевелится, как в садке после рыбалки… Стонут, кричат, даже плачут, бывает. И ведь собирали не глядя, бывало, что на грузовик по пять-шесть лишних рук попадет или там головы отдельно валяются… Я тогда в «Мертвой Страже» служил, а их в ту пору как раз на Бар-ле-Дюк бросили, и попали они там под фланкирующий огонь полевых батарей… Верите ли, господин Корф, запах у нас в интендантской части стоял такой, какого и на бойне не бывает. Неделю сам смердел, хотя в баню каждый день ходил. Трупный запах – он такой, въедливый… Оно, конечно, понятно, что въедливый. Я когда еще по гражданской части работал, в похоронном бюро «Клейнер и Мотт», этот запашок хорошо узнал. Формалин формалином, а смерть берет свое… Но тут… Бывает, таким смрадом надышишься, что свет не мил, шатаешься после смены как пьяный.