– Так что Классен?

– Руку не пришить, больно уж ловко угодило. Что смог, сделал, а дальше… Я, изволите видеть, не магильер, чудес не творю. Я даже не фельдшер, по хозяйственной части всегда служил… – Фельдфебель Брюннер с удовлетворением оглядел выпотрошенный живот и принялся набивать его смоченной в эфире ватой, которую с неизменным изяществом подхватывал с подноса пинцетом. – А парня вашего жаль, конечно. Классена этого. Убивался сильно. Боится, что без руки мейстер его подчистую демобилизует… Солдату по уставу две руки положено, а одна рука это, понятно, маловато.

– Никто его не демобилизует, – сказал Дирк, глядя в сторону. – Если понадобится, я лично обращусь к мейстеру. Классен хороший парень, еще послужит у меня.

Брюннер не ответил, лишь прогудел что-то беззвучно полными губами. От многочасового труда его широкий лоб был усеян каплями пота, фартук, обтягивающий массивный торс, напоминал палитру художника, рисующего свежую пашню, – сотни оттенков коричневого, серого, черного и багрового. Будучи одним из пяти живых людей в роте, он взял за правило никогда не спорить с мертвецами. Сейчас фельдфебель явно имел свое мнение относительно судьбы Классена, но не собирался его отстаивать. И Дирк был ему за это даже благодарен.

– Стрельба стихла, – заметил Брюннер, откладывая поднос и берясь за дратву с иглой. – Слышите?

Дирк прислушался. И верно, стрельба на поверхности прекратилась. Всю ночь пушки крыли беглым огнем и выли минометы – французы, отводя с захваченных позиций уцелевших, поставили плотную огневую завесу, опасаясь, что противник разовьет наступление. К счастью, фон Мердер решил этого не делать, резонно предположив, что «Веселые Висельники», ставшие острием удара, порядком выдохлись, а собственные силы еще не оправились достаточно от поражения накануне, чтобы развивать наступление. Поэтому штаб принял верное решение, приказав занять отбитые у французов позиции и укрепиться там, вернув, таким образом, ситуацию к status quo.

Прекращение канонады не порадовало Дирка, напротив, в густой тишине, пришедшей на смену грохоту разрывов, ощущалось что-то беспокойное, опасное. Обычное дело для фронтовика, берлинские врачи даже придумали для этого какое-то специальное название, что-то вроде «синдрома внезапной тишины». Человек, привыкший к рваному ритму артобстрела, к фонтанам земли и каменному крошеву, во внезапно наступившей тишине видит знак гибели.

– Хорошо вы их потрепали, – сказал Брюннер. – Говорят, пуалю драпали как ошпаренные. Бросили склады, раненых, снаряды…