– Ничего. Я не из таких.

– Все в порядке, повезло вам нынче. У меня глаз наметанный, сразу вижу. Да и состояние у вас недурное. Я имею в виду, для вашего… ээмм-мм-м… возраста.

– Я из свежих, – сказал Дирк, накидывая китель. – Когда меня в Чумной Легион призвали, было распоряжение не брать тех, кто больше трех дней лежит. Это потом уже его отменили, не до выбора стало… Начали брать даже тех, у которых кожа позеленела и животы вздулись. Если прошение, конечно, при жизни оформлено.

– Оно и видно. Ну, заходите при случае, господин унтер. Залатаем в два счета, да так, что и не заметить со стороны. Что, думаете, это так запросто? По лицу вашему вижу, что сомневаетесь. И напрасно совершенно, смею заверить. Мы, конечно, не доктора в белых хламидах, не templum Scientiarum[68], как в столичных газетах изволят писать господа журналисты, но и не такие мясники, как некоторые думают. Работа у нас подчас грязная, не без этого, но требует многого. Подчас, если хотите знать, даже не медицинские усилия требуются, а самые что ни на есть художественные.

Дирк не удержался от улыбки, слишком уж не вязался образ полного энергичного Брюннера в грязном фартуке с какой бы то ни было художественной деятельностью.

– Думаете, мы тут только и заняты тем, что животы шьем да кости вынимаем? Как бы не так! Вы не поверите, господин унтер, сколько иной раз смекалки и умения требуется, чтоб мертвеца залатать. Был у меня один в прошлом году… Миной глаз выбило, дело обычное. Второй остался, и ладно, не с дамами же ему пьесы смотреть. Так «висельник» этот жаловаться начал, мол, без глаза выглядит он неподобающе. Оно и понятно, он и при обоих глазах не писаным красавцем был, а тут уж люди, кто без привычки, от него шарахались как черти от елея. Пристал он ко мне, сделай ему глаз и сделай! Так что вы думаете, подумал я пару дней, а потом взял смолы еловой, побелки щепотку, камешек речной – и сделал ему глаз. Да так удачно получилось, что лучше всякого стеклянного! С десяти шагов уже не заметно почти, а если в темноте, так можно в упор смотреть и не заметить. Исключительно художественная работа была. Жаль, ему через неделю после того заряд шрапнели в голову угодил. Там, понятно, уже не разберешь, где глаз, а где что другое было.

– Тонкая работа, должно быть.

– Благодарю покорно. Или вот другой, ефрейтор… Ему французы в рукопашной палицей нос раздробили. Начисто, всмятку, что называется. Другой бы и не заметил, а этот требовательный был, мол, мне с таким лицом ходить невозможно. Тут не то что интендант, а и фельдшер плюнул бы. Одних оторванных рук за каждый бой до десятка собирается, до носов ли?.. А я справился. Два дня работал, все хрящик к хрящику собирал, ну как ювелир какой. И ведь сделал. Не нос, а картинка, сам Цезарь обзавидовался бы. В кинематографе сниматься с таким носом, и только. Вот штопаю я сейчас мертвецов и думаю, а ведь ефрейтор тот, может быть, до сих пор с моим носом где-то ходит, если смерть не прибрала. Так что можете смеяться, господин унтер, а работа у нас самая что ни на есть художественная, хоть халатов мы не носим.