– И вам добрый вечер, Хаас, – сказал он, откладывая книгу. – Нет, не слышал. Два дня не был у телеграфа. А что делается в Вильгельмсхафене?

– Бунт, – сказал Хаас с каким-то болезненным удовольствием. – Всамделишный бунт там делается. Революция, если угодно. Линкоры «Гельголанд» и «Тюрингия» взбунтовались, матросы отказываются идти в бой, выдвинули требования… Подняли красные флаги, можете себе это представить?

– Могу. Мне нетрудно представить флаг любого цвета.

– Остроумно, унтер-офицер Корф. Интересно, останется ли это остроумие с вами, когда ребята фон Мердера тоже выкинут красные тряпки и полезут брататься с французишками. Думаю, это будет умильное зрелище.

– Тогда и посмотрим… Так что с бунтом?

– Из Вильгельмсхафена новости обрывочные, даже люфтмейстеры не знают, что там творится… Кажется, экипажи арестовали и отправили в Киль. Но чтоб меня черти взяли, если все так легко закончится. Кайзерский флот… Оплот германского могущества! Образец порядка и дисциплины! Фарс, нелепица. Проклятые матросики… Просидели всю войну в теплых портах, не высовывая носа, лапая портовых девиц и горланя песни. Пока мы тут в грязи… в дерьме…

Хаас откупорил свою извечную флягу, из которой пахнуло чем-то горьким и едким, едва не вышибив у Дирка слезу. Но вряд ли это было признаком вернувшегося обоняния. Скорее всего, лейтенант Хаас перешел с водки и вина на местный продукт. Интересно, за счет чего он его приобретал? На фронте бумажки с изображением кайзера давно уже использовали на самокрутки, а ценившегося фронтовиками имущества Хаас, никогда прежде не бывавший в бою, скорее всего не имел.

– Не впервой, – сказал Дирк, может быть, более легкомысленно, чем требовалось. – Матросы всегда шалят. У русских тоже началось с матросов.

– И можете полюбоваться, чем закончилось. Матросы вырезали царскую семью и только каким-то чудом не разнесли всю страну на черепки, как старый горшок. Сжигают церкви, вешают офицеров, устраивают погромы. Вот оно, матросское представление о государстве, можете полюбоваться… Перебить офицеров, обокрасть все, что плохо лежит, и спеть «Интернационал» на руинах! Теперь мы сможем наблюдать это вблизи!

Возбуждение люфтмейстера, подпитанное необходимым количеством алкоголя, бурлило, требуя выхода, как требует отдушины запертый ураган. Но как собеседник он все-таки в лучшую сторону отличался от графа фон Мольтке.

– Преувеличиваете, Хаас, – возразил Дирк, больше из чувства противоречия, чем по необходимости. – Большевикам просто повезло.

Люфтмейстер с отвращением взглянул на флягу в собственной руке и закрыл ее.