– Когда же это?

– Когда их вдохновителя и вождя вытащили с того света в восемнадцатом году. Без него все развалилось бы в месяц.

– А, та полоумная старуха с пистолетом? – Хаас не без злорадства усмехнулся. – Как же, помню, читал. Три пули в сердце. Этому старику несказанно повезло, что рядом оказался какой-то мятежный русский тоттмейстер. Должно быть, старик смеялся как безумный. Какой кукиш судьбе, а!

У Дирка было свое представление о том, как ведут себя люди, недавно поднятые тоттмейстером, и смеющихся среди них он не замечал. Но в споре на этот счет с пьяным Хаасом не видел смысла.

– Да, история может выйти интересной, – только и сказал он, больше из вежливости.

– Как бы то ни было, если большевикам удастся дожать остатки роялистов барона Врангеля, а к этому давно идет, возникнет интересный прецедент в мировом праве.

Мертвец в роли главы государства! Смело, а! Только вот такую страну никогда не признают в мире.

– Кто знает? Мертвый правитель – это, конечно, звучит в наше время дико, но есть основания подозревать, что Россия не станет уникальным случаем. Правил же, по слухам, Цезарь еще три года после того, как…

– Опять ваши мертвецкие сказки. Дай вам волю, половину исторических персон объявите мертвецами. – Лейтенант Хаас примостил свой тощий зад на стул, но руки его, как и прежде, постоянно перемещались, короткими нервными движениями оправляя мундир, поглаживая флягу и складываясь причудливыми фигурами. – Всех готовы записать в свою мертвую армию! И Джордано Бруно, и Карла Первого, и… как его… забыл. Читал я про Цезаря, благодарю покорно. Вздор это все. Ни за что мертвецу не управлять государством!

– Отчего же нет? – Дирк не смог сдержать усмешки. – Может, это будет единственная страна в мире с благоразумным правителем, не подверженным ненависти, тщеславию и зависти?

– Ну конечно же. Он будет невозмутим, как сфинкс, и справедлив, словно сам царь Соломон! Только вот подчиняться этот правитель будет своему тоттмейстеру. А что он за птица – никому не известно. Может, заполучив абсолютную власть, он распорядится ей таким образом, что… Вы же знаете этих тоттмейстеров, – Хаас пьяно хихикнул, – они чертовски любят власть. Прямо-таки упиваются ею. Еще бы, ведь их власть крепче всего на свете. Крепче самой жизни, в конце концов.

– Не забывайтесь, лейтенант, – бросил Дирк. Глаза Хааса несколько раз испуганно моргнули, потом вновь наполнились смыслом. – Оскорблять нашего мейстера, беседуя с его подчиненным, – не самая лучшая из ваших затей.

– Прошу прощения. Это… это все Бергер. Его общество пагубно на меня влияет. Сам чувствую себя, как покойник. Он, кстати, вам велел приказ передать… Господи, какая у вас всех кислая рожа, когда вы говорите о своем мейстере… И снова простите. Я пьян, а у пьяного мысли рождаются на языке. Знаете… А ведь когда-то я сам хотел… написать прошение. О вступлении…