Когда ему удалось перекинуться парой слов с Йонером – тот тоже был занят и редко покидал расположение своего взвода, мертвый унтер согласно кивнул:

– И верно, паршивое ощущение. Словно завязли в болоте по самый подбородок. И очевидно, что в ближайшие месяцы нас отсюда не выдернет никакая сила.

– Я думал, тебе нравится копаться в земле, Отто, – подмигнул командиру «сердец» Дирк.

– Нам, мертвецам, полезно в ней находиться. Быстрее привыкаем… А если серьезно, за эти несколько дней мне здесь чертовски надоело. Хоть бы французы ударили, – Йонер тоскливо посмотрел в сторону французских позиций.

Но там ничего не было видно. В бинокль можно было различить лишь поднимающиеся подобно застывшим морским волнам спирали проволоки, за которыми копошились едва различимые фигуры да изредка поблескивали стекла оптики. – Но они не ударят. Они сидят на своих толстых французских задницах и, как и мы, ждут, чем закончится дело на юге. Им некуда спешить.

– Им придется растерять вес, когда наши ребята прорвут южный фронт, – сказал Дирк, чтоб его подбодрить. – Вот тогда они славно попляшут, когда их припечет…

Йонер хмыкнул. Взгляд, скользнувший по Дирку, показался тому сырым и раскисшим, как грязь под ногами.

– Ты в это веришь?

– Если бы я в это не верил, то засунул бы ствол в рот и спустил курок.

Вести с юга приходили редко, обыкновенно через Хааса, и даже у самых отъявленных оптимистов не вызывали воодушевления. Новости, которые доходили до «висельников», были похожи на всклокоченных грязных птиц. Они были злыми, разрозненными, иногда бессмысленными, и каждая новость ощущалась прикосновением липкого ледяного крыла. Новости трещали в блиндажах, перескакивая от одного к другому. Беспокойно стучали, точно вороньи когти по костям лошадиных туш, телеграфными ключами. Тревожно вились над головой, теряя перья.

Сообщали об успешном наступлении, о том, что войска кайзера наголову разбили две дивизии лягушатников и теперь завершают окружение, громя бегущих. Сообщали и о том, что наступление выдохлось, так и не преодолев последнего рубежа, и теперь вокруг вымотанных частей, лишенных боеприпасов и помощи, смыкаются французские челюсти.

Сообщений было настолько много, что они не успевали опровергать друг друга, обращаясь серым пеплом сожженных телеграмм. Эти новости, которые все никак не могли подтвердиться, изматывали сильнее вынужденного безделья.

– Хоть бы что-то прояснилось! – сказал однажды в сердцах Крейцер, командир четвертого взвода, услышав очередное сообщение «Морригана», зачитанное безо всяких эмоций. – Клянусь, я бы почувствовал себя лучше, даже если б узнал, что Германии объявили войну зулусы и их боевые слоны уже идут на приступ Берлина.