– У зулусов нет боевых слонов, – сказал ему Ланг, посмеиваясь в своей обычной манере. – И я бы как раз остерегался подтверждения любых новостей, так как новости приходят все больше скверные.

– Бардак. От этого все проблемы, а вовсе не от лягушатников. В штабах служат вчерашние денщики, а генералы руководят наступлением по глобусу, сидя в будуарах проституток. Помяните мое слово, господа, если мы будем возиться во Фландрии еще два месяца, все закончится так же печально, как в пятнадцатом году. Или в восемнадцатом. Эти подлецы не станут ждать, пока мы вдоволь наваляемся в грязи, они соберут силы и ударят…

– Им неоткуда брать силы, – вставил Йонер, всегда спокойный и уверенный в себе, чем контрастировал с торжественной мрачностью Крейцера. – Мы ослабли, но и они уже не те, что прежде. У них нет резервов для глубокого наступления. По крайней мере, этой весной.

Последние слова он проговорил куда тише, отвернувшись.

– Нос вешать рано, – вставил Ланг, которому всегда удавалось выглядеть беззаботным и даже раскованным. – Вчера люфтмейстер Хаас сообщил мне, что французов здорово вздули под Льежем. Не помогли и танки. Загнали в болото десять тысяч человек и накрыли огнем! Верная информация, от тамошних люфтмейстеров.

– Ваш Хаас – пьяница и идиот, – отчеканил Крейцер, сопровождая каждое слово ударом ладони по столешнице. – Не помню, когда в последний раз видел его трезвым. От него несет как от винной бочки. Слушайте его больше, точно до зулусов дойдет…

– Знаешь, некоторым людям просто полагается выпить немного для храбрости. Тем, которые по нескольку лет служат с мертвецами.

– Ерунда. Брюннер служит с нами ничуть не меньше, и работа у него куда как менее приятна. Но при этом в рот не берет, а Хаас хлещет горькую, как лошадь сапожника. Люфтмейстеры – все законченные психи, это каждому известно. Сквозняк в голове у них, вот что. И этот Хаас когда-нибудь допрыгается, уж припомните мое слово.

Крейцер говорил глухо и размеренно. Похожий на большую сердитую птицу, он нахохлился в углу блиндажа, сцепив руки под подбородком, и глаза у него были не просто темные, а какие-то траурные, не отражающие света. Дирк не особо любил его общество, поэтому ничего не возразил. Но Йонер не сдержался:

– Ты самый жуткий образчик природного пессимиста, дружище. Такого если вешают, он и то бурчит, будто веревка дешевая, а от палача несет чесноком.

Унтер-офицер Крейцер скривился:

– Уж мертвецу как раз и позволительно быть пессимистом!..

Времени для того, чтоб поболтать с сослуживцами, было мало. Дирк к этому и не стремился, у него хватало хлопот. Каждый день приносил новые проблемы, и эти проблемы нужно было решать так же быстро и решительно, как и штурмовать вражеские позиции. Чтобы занять свой взвод, он приказал соорудить макет, имитирующий переднюю полосу обороны, на котором Карл-Йохан без всякой жалости гонял мертвецов по несколько часов в день.