— Я должен тебе сказать, — шепнул он аттлийцу. — Ты возненавидишь меня, захочешь убить… Не спеши — я жажду погибнуть, круша врагов, Может меч дарует мне каплю прощения! Не думай также, великородный пришелец, будто Иенхон просит прощения у тебя. Нет! Судьи мне боги! Перед смертными деяния Иенхона без ответа. Но, наверно, боги раскрыли мне рот. Им угодно, чтобы ты знал…

— Говори же! — не вытерпел Арум. — Я не трону тебя.

— Та, которую ты ищешь — в городе. Ее имя не Ардея, хотя человек волен иметь много имен. Кто она и зачем здесь — не распознал даже мертвый Ниесхиок. Да и я не думал бы, что она аттлийка. Только диадема… Диадема на ней в точности описанная тобой. Я трогал, держал ее и не перепутал бы ни с чем другим…

— Дальше! — торопил аттлиец. Они остановились у входа в подземелье, расчищенного от сплетения ветвей и Истргдор ждал, когда охотник поведет их в глубь.

— Её обвинили в сговоре со жрецами Рэдо и колдовском убийстве Единорогов. Но это ложь! — сказал недопустимо громко Иенхон и, приняв факел, спустился в тайный лаз.

— Что ты умалчиваешь?! — вопросил Арум, нагоняя человека Голубого Леса.

— Умалчиваю?! Другой бы просто молчал. Я повинен в ее пленении, хотя я же пытался вызволить ее. Если люди Ваамкана успели расправиться с ней, пусть самые жестокие муки падут на меня. Но, боги! Я не хотел ей зла!

— Никакие муки не искупят твою вину, если в руках Ваамкана Ардея! — Арум заставил себя не верить, что в этой дикой, истекающей кровью, сгорающей в пожарах, стране могла оказаться сестра. Он отторгал это разумом, но ноги несли все быстрее, а темному коридору казалось нет предела.

Они, по убеждению Иенхона, прошли большую часть пути, когда сзади послышались тревожные, поначалу далекие крики. Истргдор дал команду остановиться.

— Это ловушка! Кто-то засыпает вход! — донеслась страшная весть.

Вмиг все подземелье пришло в движение от множества голосов, звона металла и топота ног. Спотыкаясь, падая, вопя проклятия имьяхийцы бросились вперед. Только раньше, чем первые достигли выхода, стало ясно — там тоже тупик. Адовым эхом грохотали плиты с разоренных надгробий, создавая могилу непомерно более величественную. Иенхон налетел на холодный мрамор и в сумасшествии крошил его мечом, выл от злобы, бил кулаками. То казалось действием зверя в ловчей яме, бессмысленным, трагичным. Из щелей, меж глыбами, быстро засыпаемых землей и щебнем, еще слышался восторженный хохот могильщиков.

— Ты знал об этом?! — Истргдор осветил лицо охотника факелом в поисках истинного ответа.

— Клянусь всем, что осталось святым! Нет!!! — он весь дрожал, не от страха — от потрясения, обратившегося в нервный озноб. Еще несколько минут он судорожно глотал воздух, будто отравленную воду и повторял: — Клянусь! — думая, что делаемое им, пусть даже с искренним желанием угодить богам ли, людям, неминуемо обращается великим злом. Потом человек Голубого леса принял сверкающие взгляды имьяхийцев, издал звериный вопль и вонзил в себя зазубренный меч.