Как и предвидел Магиор, имьяхийцы утром предприняли атаку. Конечно, это не был подлинный, яростный штурм, которых за века Бамбуковый город пережил множество, сгорая дотла, возрождаясь по-прежнему сердцем страны Единорога. Истргдор просто испытывал защитников города, познавая их боевой дух, разведывая слабые места. Горцы, вопя угрозы, пуская стрелы, налетали на стены и, встреченные равным ответом, откатывались назад. Это малополезная игра, стоившая раненых и убитых, окончилась, как только солнце припекло жарче. Воины направились, кто к реке обмыть пыль и пот, другие, строго подчиненные старейшинам, в городившийся частоколом лагерь. Еще вчера там появилось несколько молодых слонов с длинной редкой шерстью, с устрашающими, как косы смерти, бивнями. На них притянули бревна для тарана и предполагали использовать в битве, если только враги посмеют выступить. На ровной площадке у подножия холма начали сооружать сразу две штурмовые башни, рассчитывая довести их вровень с городскими укреплениями и доставить по дощатым настилам к участкам засыпанного рва. Усердно стучали топоры. Полунагие люди рыли землю, точили мечи, штопали одежду, кромсали мясо для похлебки и бранились. Таким, полным работы, пустой суеты, увидел лагерь Иенхон. Он шел через скошенный луг и, предвкушая великую месть, радовался. Еще думал об Оенгинаре, выжившем волей богов, при этом в его груди что-то металось, вздрагивало — но и то, похоже, была радость.

— Ведите меня к Истргдору! — крикнул он, подскочившим всадникам: — Я — Иенхон, известен всем!

— Как вонючий раб Ниесхиока?! — рассмеялись горцы. Человек Голубого Леса по привычке вздернул руку к ремню, где раньше носил меч и если бы он имел его, насмешники, возможно, поплатились за те слова.

— Ведите! Кто я — скоро вы узнаете лучше!

Горцы переглянулись и, не переставая хохотать, направили коней к воротам, заставляя охотника успевать за ними бегом. Несущий великолепное открытие, Иенхон взошел на холм. Меж идолов был натянут тент, под которым собрались некоторые начальствующие войска имьяхийцев и люди близкие Истргдору. Когда же охотник увидел живого Оенгинара, сидящего на грубом табурете, украшенном кусочками хрусталя и блестящего обсидиана, он вдруг повалился на землю с громким восклицанием: — Вспомни и прости священный Рожденный! Это я — твой убийца! Я, слепой, неразумный отдал тебя реке! Вспомни и прости! Заклинаю именами всех богов! Вспомни и прости!

Оенгинар разглядывал его словно диковинного зверя, распростершегося у ног, с опасением и любопытством. В памяти, опьяненной в день покушения дурманящим настоем, теперь всплывали забытые туманные образы.