— Двадцать два, — отсчитал Грачев, пренебрегая обманчивыми ухищрениями неведомого архитектора. Оглядевшись, он быстро пересек пустошь и начал восхождение.

Подниматься оказалось легче, чем можно было предположить, стоя внизу и изумляясь колоссальной величине сооружения. Линия, связывающая плиты, вола от этапа к этапу, разделяясь на несколько лестниц. Но обмануть его уже было нельзя, он вымерил верный путь и только методично считал число ступеней перед нужным: поворотом.

Три, одни, семь и еще раз двадцать два. Известная формула привела к площадке с виду ничем не отличавшейся от других. Однако вход находился где-то здесь. Грачев обследовал стыки малых плит образующих нишу, такие же ровные, плотные как внизу, начал поочередно нажимать на каменные брусья, выступавшие из стены, словно клавиши гигантского музыкального инструмента. И вдруг один подался, утонул, приводя в действие скрытый механизм. Массивна глыба беззвучно наклонилась, открывая вход.

Разведчик не спешил в неизвестность, может из осторожности или наслаждаясь победой. Он подступил к краю площадки, глядя с высоты на освещенные факелами храмы, что фантастическими кораблями плыли между дрожащих бликами огней, каналов. Звездное небо сверкало над долиной таинственно и магнетически. Потом он включил биорегенератор в режим ожидания, надеясь: прибор в критический момент поможет ему; разжег удобный масляный светильник и, соблюдая осторожность, направился по клонившемуся вниз ходу.

Коридор вывел в зал геометрии совершенно непривычной. Ломанные выступы в слабом мигающем свете обманывали зрение, даже разум. Пытаясь представить дальнейшую перспективу, Андрей понял, что ему придется иметь дело с ребусом не менее хитроумным, чем Лабиринт. Правили здесь не образы Ликора, а многозначительные Числа, простые до семи, как детская арифметика и непостижимые, когда они, обретая различную тональность, соединялись в коды Сфер. Грачев не знал о них почти ничего. В них до сих пор не разобралась Эвис, владевшая древними языками, вникавшая в суть многих забытых или тайных понятий цивилизаций Аттины. Грачев запомнил лишь смутные суждения Мэя и Хетти, да сдержанные высказывания хранителей. Числа служили прообразом первичных стихий, аллегорией неких абстрактных энергий, а их знаки определяли процессы отдаленно родственные энтропии. Обобщенно Числа были принципами мироустройства в философии аоттов, выражающие ритмы, законы жизни вселенной и каждой ее частицы. Но в конкретном смысле Андрей оставался перед ними слеп, как перед рядами формул в лаборатории Мюррея.