Оценить, логически осмыслить произошедшее, Грачев сейчас попросту не брался. Надо было признать, что привычная реальность дала заметную трещину и заштопать ее в ближайшее время, да исключительно своим рассудком он не мог. Оставалось прибегнуть к известному правилу: плыть по течению, чтобы в подходящий момент иметь силы из него выбраться.

Он прошел в зал, не поднимаясь по лестнице, оглядел железные заграждения и убедил себя, будто находится вне опасности. Даже если не удаться справиться с тяжелой решеткой, закрывавшей выход, можно затаиться в углу верхней галереи и преспокойно ждать, когда придут аотты зреть свой безумный обряд. Первый ритуальный день назначался уже сегодня, в согласии с начальной фазой Луны. То есть оставалось несколько часов, пусть пол-дня, чтобы дождаться пришествия страстной толпы и незаметно раствориться в ней.

Стоя посреди зала, выстраивая цепь наиболее рациональных действий, Грачев вдруг почувствовал, а через миг ясно ощутил сверлящий затылок взгляд. Волосы шевельнулись, словно под дуновением электрического ветра. Он медленно повернулся. Из овала норы прямо в упор взирал сторож Хорв.

Несколько ударов сердца — несколько мгновений, необходимых чтобы достичь лестницы, были безвозвратно утрачены в жутком оцепенении. Как во сне, в котором Эвис чарами Аманхора обращалась в статую, Грачев застыл в неподвижности, не в силах сдвинуться для собственного спасения. Чудовище появилось настолько неожиданно и, главное, бесшумно, — ведь не уловил же настороженный слух ни характерных свистящих вздохов, ни звуков трения твердых сегментов о камень, — что Грачеву это действие представилось продолжением фантасмагории начатой в Пирамиде.

Вытянувшись от входа в пещеру до витых столбиков ограждения, Тог тоже застыл, словно потек лавы, омытой долгими дождями. Провалы бесцветных глаз беспощадно пытали мозг человека. А Грачев, глядя в них, невольно вспоминая свое вероломное вторжение в запретные чертоги Ланатона, с содроганием представлял, как сторож-монстр жаждет не просто навсегда разделаться с ним, а со вкусом разжевывать каждую кость и высасывать каждый нерв.

Он все же отошел от первичного свинцового оцепенения. Ощущая себя, стал растить надежду, каким-нибудь чудом выпутаться.

— Немного воли. Обладать собой сполна. Вот так, — шептал он внимая части мозга, что не предала его. — Я без оружия. Но я великолепен в движении. Я легок и быстр. Клянусь, этот цербер не готов к моим смелым маневрам. Обмануть его, добежать до ступеней. Только до ступеней. А там можно смеяться.