— Знаете ли вы, что депутаты за гроши приобретают у профсоюзов элитные участки, строят на них ангары и там удовлетворяют свои инстинкты? А финансируем их похоть мы — налогоплательщики, — вмешался господин, известный в далёких от политики кругах как поборник добродетели, а в кругах от политики недалёких как просто поборник.

— А чего? Я бы не отказался гектарчика два под это дело заиметь. И жена моя тоже не против. В хрущёвке разве разгонишься? Только заберёт как следует, сразу стена или потолок. Башкой приложишься, и ничего больше не шевелится за хребтом. — Морячок в первом ряду порозовел от собственной смелости и побагровел, когда публика взорвалась овациями.

— Наши учёные работают над проблемой. Мы сейчас как никогда близки к тому, чтобы избавить человечество от этой унизительной потребности. Проводятся опыты на добровольцах, результаты более чем впечатляют…

Сидорова выключила телевизор, повертела пульт в руках, зачем-то потёрла царапину на корпусе. Потом, точно спохватившись, вскочила с кресла и прошла в комнату старшей дочери. Каринка быстро пихнула под стопку учебников глянцевый журнал.

— Реферат по биохимии делаю. Не мешай.

— Погоди. Ты про папу в курсе?

— Придурок! — зло выплюнула Каринка.

— Не надо так, доча. Он больной человек. — Сидорова потянулась убрать прядь с Каринкиного лба, но передумала.

— Больной? Точно! Нормальный не дотумкал бы по тоннелю виражи накручивать. А чего ж тогда с Останкинской башни не сиганул? Нам, значит, с самого горшка твердите: «стыдно, нехорошо, нельзя, не может», а сами? И вообще летать я над вашими проблемами хотела, если честно!

— Не смей выражаться при матери! — Сидорова сперва побелела, потом пошла неровными пятнами, став похожей на селедку под шубой. — Лучше… Лучше скажи, как мы теперь без папы-то?

— Да как все! Зачем нам отец, а тебе муж-шизофреник?

И тут Сидорова не выдержала. Впервые за весь этот день уронила голову на руки и разрыдалась в голос. Разрыдалась хлипко, отчаянно, не надеясь на утешение, понимание и хоть какую-нибудь любовь.

— Мама. Мамочка! — Каринкин голос доносился словно издали — ласковый, дрожащий, совсем детский. — Мамочка, ты не плачь. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Вот я закончу школу и пойду в генную инженерию. Ты же знаешь, я умная и старательная! Всю жизнь трудиться буду, чтобы извести этот дурацкий ген, чтоб больше никто-никто этой гадостью не занимался. Я тебе обещаю, мамочка. Чтобы спина ровная-преровная и чтобы ужас у всех людей перед высотой! Смертельный!

Сидорова обняла дочь. Волнистые локоны скользнули между пальцев. Странно, а она и запамятовала, что у дочки волосы такие же шелковые, как у Стасика. Умница — Каринка. Она обязательно добьётся цели, В этом Сидорова не сомневалась. Сомневалась она лишь в одном: в том, что сможет жить как прежде. Жить и не слышать по утрам тихое «спи, а я побежал». Жить и не смотреть вечером в окно, чтобы, заметив на остановке сутулую фигуру, подогреть ужин, пока муж поднимается в лифте. Жить и не слышать, как с осторожным шуршанием расправляются кожистые перепонки, как свистит воздух, рассекаемый мускулистой гранью, как звенят бокалы в горке — опять задел за дверцу маховым хрящом. Жить и не чувствовать жаркого трепета в лопатках — одного на двоих. Жить и не помнить, как его крыло касается твоего крыла, как вибрируют все до единого перышки, как перехватывает дыхание, как приглушенный свет ночника становится млечным путём, а потёртый палас под ногами превращается в облака.