Восемь месяцев подполковник Соловейко добровольно брал ночные наряды, смущая подчинённых — не по статусу подполу ночевать в станционной ментовке. Когда подземка затихала, подполковник забирался в тоннель и кружил по кольцевой, изредка отдыхая на аварийных мостках. Крылья его росли, набирали мощь, наливались нечеловеческой силой. Подчинённые шушукались за спиной, ушлые машинисты многозначительно хмыкали при встрече.

Подполковник Соловейко терпел восемь месяцев. До самого Дня милиции. К профессиональному празднику ему прислали пригласительный на концерт в Кремлёвский Дворец съездов. Подполковник начистил обувь, достал парадку, побрился…

«Наша служба и опасна и трудна», — чеканил хор МВД. Соловейко стоял на стене и жадно хватал ртом вечер, пропитанный дождём и кленовыми листьями. Рубашка, брюки, носки, перчатки, фуражка с высокой тульей аккуратно легли на кирпичный край, с которого Соловейко, чуть поёжившись, шагнул в ноябрь и…

Взмыл, взвился, воспарил, зажав в руке макетный нож. Три сильных маха. Рааз-два-три. Стоп. Подполковник притормозил возле шпиля. Трехцветное полотнище размером три на четыре откромсалось неровно — мешал порывистый ветер. Но Соловейко не огорчился: снизу косой срез не заметен. Соловейко покрепче ухватился за уголки государственного штандарта и закружил над Кремлём, следя за тем, чтобы триколор развевался красиво и не путался в босых ногах.

— Черт! Это что ещё за Бэтмэн? — Часовой посматривал порнуху, поэтому ассоциации у него были соответствующие.

— Тьфу ты! — Начальник караула навёл камеру слежения и врубил зум. — Ма-а-ать… Знаешь, чем он там реет? Государственным знаменем!

— Стреляй осквернителя!

— Погоди… орёт чего-то!

— Летать я хотел над вашей свободой и демократией! Летать!!! Слышите! — Соловейко закувыркался в перекрёстном свете прожекторов — воздушная оборона столицы спохватилась с небольшим опозданием. — И над запретами вашими, и над моралью ублюдочной… Летаааааать!

— На мушку бери поганца!

— Орлёнок, орлёнок, лети выше солнца! — Роскошный бас, гордость бара-караоке «Солдатская песня», зарокотал, перекрывая доносящиеся из Дворца съездов аплодисменты.

— Стреляй! Черт! Уходит, гад!!! Огонь!

— Над землеёёй летели лееееебеди… — Он пел и вспоминал ее глаза, и брови-домиком, и тонкий запах карамели из-подмышек — такой сладкий, такой нестерпимо родной.

Похожая на лоскутное одеяло, или на панцирь морской черепахи, или на неровно порезанный пирог, или на расчерченный первоклашкой альбомный лист, земля удалялась, становясь неё смешнее, всё незначительнее. Навязчивый триколор зацепился за ноготь большого пальца, и Соловейко нелепо дёрнул ногой, стряхивая полотно. Флаг замешкался в верхних слоях атмосферы, а потом поплыл куда-то на северо-восток.