Капитан Соловейко накапал валокордину на кусочек рафинада и кинул размокший кубик в рот. Полковник понимающе помолчал, протянул подчинённому бутылку «Аква Минерале», подождал, пока тот запьёт лекарство.

— Товарищ полковник, ведь за мной вся страна по Первому каналу следить будет. Как я потом маме в глаза посмотрю?

— Ты, Соловейко, считай, уже герой. Тебя, может, к ордену представят.

— Да летать я… — Капитан осёкся. — Извините, товарищ полковник, сорвалось. Я все понимаю, но ведь стыдно. Не страшно, но стыдно.

— Не позор это, а героизм. Дурак ты, братец. Тебе страна приказала. Президент лично следит за событиями. Лично! Сечёшь?

— Так и сопровождал бы лично… Президент. Поди, сам зассал принародно в воздух подняться, чтобы террористку эту психованную с ейным мужиком и дитятами до границы довести. Как же! У него реноме. А у Соловейко нету реноме. Он может, значит, под прицелом телекамер… — тут Соловейко незаметно приосанился… — под прицелом телекамер в небе болтаться. До самой финской границы.

— Так тебе имидж дороже спокойствия отчизны? — Полковник приподнялся над столом. Дыхание его — смесь пива и зубной пасты — окутало Соловейко ментолом и спеленало до самых пяток подобострастным ужасом. — Выходит, так?

— Никак нет.

— То-то же, капитан. Прикажут, так и до Аляски поведёшь предателей. А теперь вперёд!

— Служу отечеству!

— Господин Соловейко, поделитесь ощущениями. Почему именно вы? Много часов на хм… на крыле не каждый выдержит — вас специально готовили? Правда, что это вызывает привыкание? Вам обещали реабилитационный курс? Вас повысят в звании? — Юркий корреспондентик поймал капитана на выходе из отделения, замахал диктофоном перед небритым подбородком. Корреспондентик лебезил, улыбался, но нос его неприязненно морщился.

— А летела бы ты, пресса, до самой Аляски!

Капитан Соловейко сделал глубокий вдох и поставил ногу в начищенном сапоге на ступень эскалатора.

Восемь месяцев. Ровно восемь месяцев каждую ночь подполковник Соловейко просыпался от постоянного кошмара. Расправлял потные рудименты. Осторожно, чтобы не разбудить маму, спящую за стеной, поднимался к потолку. Сновал вверх-вниз, пытаясь успокоиться. Вспоминал. Всё вспоминал, как на ватных ногах спустился в тоннель, как добрался до вагона, как увидел маленькую женщину в очках. Как понял… Сразу понял… Через полсекунды… Понял, что дура блефует и что в кульке, который она прижимает к груди, нет никакой взрывчатки. Ему почудилось, что там обувь: ботинки или кроссовки. Когда полиэтилен натягивался, отчётливо выделялся контур подошвы размера эдак сорок третьего или чуть больше. Соловейко уже собирался давать спецам отбой и даже сделал шаг по направлению к сумасшедшей бабе, чтобы навалять той по морде, а потом отправить куда следует. Но тут она что-то промямлила, а затем повторила громче: «Верните мне его, пожалуйста», и Соловейко понял, что ничего он не сделает. «Похоже, не шутит, — задышал он в крошечную головку гарнитуры. — Что предпримем»?