— Сердцебиение постепенно приходит в норму, и кровяное давление нормальное. Что до функций головного мозга… — Я посмотрел в глаза Эдамсу. — Зрачки реагируют на свет нормально и… я не вижу никаких признаков испытываемой им боли.

— Нет, нет, у меня ничего не болит, — подтвердил Эдамс, все еще задыхаясь. — Просто мне надо чуть-чуть передохнуть.

Мы с Куцко переглянулись… я знал, что он думал в этот момент.

— Мы можем проделать остаток пути поэтапно, — со всей возможной непреклонностью заявил я. — Нам осталось всего пятнадцать минут пути до пришельцев. А теперь мы можем дать ему отдохнуть и затем продолжим.

— А как же твои переговоры с захватчиками? — не соглашался он. — Они тоже будут происходить пятиминутными кусками?

— Если в этом возникнет необходимость, то — да, — ответил я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. Всякая ложь в данной ситуации была бы излишней, да и гремучники, скорее всего, не подслушивали нас… но теперь, когда оставалось еще так много неясностей, я предпочел всё же побыть излишне осторожным.

Как же быстро я обучился, причем овладел в совершенстве этим хитрым искусством вранья.

Есть пути, которые могут показаться прямыми и честными, но ведут они к смерти…

— Кроме того, — добавил я, — существует необходимость разбить наши беседы с пришельцами на небольшие отрезки. Они ведь промчатся мимо нас на двенадцати процентах от световой, ты что, забыл об этом?

Он поморщился, но в этот момент, по крайней мере, хоть постарался мне поверить.

— Хорошо, — наконец, произнес он. — Мы дадим ему время. Может быть, предложить ему этой знаменитой микстурки доктора Айзенштадта. Посмотришь, как быстро он очухается.

Я невольно взглянул на Эдамса. Если он и сумел заметить что-то невысказанное Куцко, некое «а если нет», то виду не подал.

— Согласен, — кивнул я. В очередной раз у меня свело живот. «А если нет… », то кто-нибудь из нас — либо я, либо Куцко не вернётся на Солитэр.

Нам пришлось прождать чуть больше часа… время, которое навсегда запечатлелось в моей памяти.

И не потому, что тогда произошло что-то особенное. Наоборот, наиболее яркой отличительной чертой этого промежутка времени была скука, причем смертная. Погруженный в свои мысли и страхи перед тем, что нам предстояло, никто из нас не имел охоты разговаривать друг с другом, и поскольку всё оборудование для связи уже было готово, делать нам было совершенно нечего. Я уже не помню, сколько тысяч раз я подплывал к замершим в том же положении индикаторам или сколько миллионов минут провел перед экраном панорамного обзора, разглядывая звезды и до боли в глазах вглядываясь в тот несчастный астероид, болтавшийся у нас на привязи.