Когда Костя хлопнул дверью, в кабинете воцарилась тишина.

— Господин государственный идеолог, — чуть ли не весело произнес Лукин. — Чем обязаны?

— Нельзя пускать ОЗГИ против милиции, — выдохнул запыхавшийся Орлов. — Нельзя. ОЗГИ должна заменить милицию, основать новый принцип построения государственной службы. Но это впоследствии. Сейчас нельзя противопоставлять милицию и ОЗГИ. Это невозможно!

— А я и не спорю, — отозвался Лукин. Остальные молча смотрели на Костю. — Не спорю. Мне этот поход шел и ехал. Лесом.

— Тогда…

Лукин выразительно дернул бровями.

— Понял. Момент! — Костя выдернул из кармана мобильник и с трудом, прыгающими пальцами набрал номер Толокошина. — Сейчас… Сейчас…

Но трубка только гудела. Долгий, унылый и безнадежный сигнал.

Где-то далеко-далеко, в большом кабинете с портретом Президента на стене, Серый Кардинал смотрел на верещавшую трубку и молчал. Наконец он спрятал телефон в нижний ящик стола и вышел из кабинета.

— Твою мать! — выругался Орлов. Лукин понимающе кивнул и снова ткнул пальцем в карту.

— Вот тут поставите малый заслон. Это чистая фикция. Их задача пропустить тех, кто захочет уйти.

— Не проще ли просто оставить проход открытым? — поинтересовался кто-то из офицеров.

— Не проще. Тогда им может показаться, что этот проход не контролируется. Еще чего доброго попытаются обойти заслон и войти в тыл. Тут узкое место. А рвануть туда могут большие массы. Подавят друг друга. Ходынку устроят. У нас другая задача сейчас.

Орлов все набирал и набирал номер. Потом плюнул, забрался в записную книжку и начал вызывать подряд. Выцепил какого-то министра. Потом чью-то секретаршу. Психанул. С трудом сдержался, чтобы не швырнуть ни в чем не повинную трубку в стену. Снова набрал номер.

— А теперь, господа, за дело, — сказал Лукин, подхватывая лежащие у стола доспехи. — Помогите-ка одеться…

— Да, — ответили в трубке.

— Саша! — заорал Орлов. — Саша! Мне нужна помощь! Нужно остановить! Саша!

На том конце линии прокашлялись, и Костя замолчал, сообразив, что голос был совершенно не похож на толокошинский. Очень знакомые интонации, очень знакомая манера говорить.

— Боюсь, что вы ошиблись номером, — осторожно сказал голос.