– Еще раз извините. – Калугин вышел из машины.

– Ничего, – выдохнул Мироненко. – Ничего… Бывает.

За квартирой Мироненко в тот же день было установлено наблюдение…

50.

50.

Полупустой плацкарт. Усталый, какой-то остекленелый проводник.

Когда поезд наконец дрогнул, взлязгнул глухо замерзшими сочленениями и оттолкнулся от перрона, Сергей понял, что все это время его сжимало необъяснимое напряжение. Словно он до последнего боялся, что тусклый желтоватый свет вдруг вспыхнет ярко, проводник попросит всех оставаться на местах, не волноваться. «Отправление нашего поезда задерживается по техническим причинам». В вагон войдут люди в черных куртках и, поигрывая желваками, попросят выйти. Аккуратно возьмут в «коробочку» и выведут «за угол». А там будет ждать тот, носатый…

Усталое, измученное, растрепанное сознание уже путало события реальные и вымышленные. Сергей пытался разобраться, что он делает в этом поезде, чего хочет добиться, постоянно убегая? Рассуждения Михалыча о «глазе урагана», казавшиеся такими логичными буквально несколько часов назад, теперь не выглядели таковыми. Все казалось мрачным, холодным, мокрым и грязным. В голове путались спецслужбы, бандиты, погони, выстрелы. Лица пассажиров, неудачно подсвеченные сверху желтым, нездоровым светом, выглядели какими-то уголовными, будто набился полный вагон бомжей…

Столяров потер лицо холодными ладонями. Закрыл глаза. Под веками будто тертого стекла насыпано…

Но поезд двигался.

Набирал ход, убегая от Москвы. Прорываясь смелой мухой через паутину дорог, кольцевых, окружных, подземных. Наружу, на свободу.

Наверное, впервые за эти несколько сумасшедших дней Сергей почувствовал, как что-то сдвинулось с места. Шары огромного бильярда раскатились в новую позицию, закончились бесконечные пустые удары на «отыгрыш». Теперь партия пойдет иначе. Только сейчас и начинается настоящая игра.

Эти дни вымотали его. Окончательно вымотали, закрутили до головокружения и тошноты.

Пришел проводник. Забрал билеты, выдал белье. Пообещал чай.

Пришел проводник. Принес чай.

Люди вокруг зашевелились. Будто ожили.

Прошел проводник. Собрал белую дорожку с ковра.

Опустевшие стаканы позвякивали ложечками на трясущемся столе.

Поезд двигался, как огромный снежный великан. Угрюмый, сильный и верный.

От его силы, от его уверенности делалось сонно, тепло…