– Откуда мне знать?

– И долго ли нам ее контролировать? Часа через три начнет смеркаться. Я не хочу здесь ночевать!

– У тебя действительно что-то с памятью. Ясно сказано: контролировать до особого распоряжения.

– Да уж. Яснее не бывает…

Павел, лежа на голых камнях, не чувствуя ни холода, ни сырости, лениво жевал длинную травинку, сунув ее под приподнятое забрало шлема, и следил за отведенным ему сектором: ориентир справа – куст ольхи, ориентир слева – черный расколотый валун. Сейчас он уже сожалел, что оставил дневник сержанту Хэллеру. Ему было что написать, и время было, и уже как-то не верилось, что смерть может оказаться совсем рядом. Не верилось и в то, что лейтенант Уотерхилл больше никогда не назовет его фамилию на перекличке, и теперь лейтенанту не надо будет писать письма родственникам погибших солдат. Не верилось, что жизнелюбивый, рассудительный здоровяк Эмберто, больше известный как Зверь, спасая товарищей, скормил свои накачанные руки экстерру. Не верилось, что поляк Мрожек уже никогда не будет во всеуслышание зачитывать забавные письма дочки.

Не верилось.

Слишком тихо было вокруг. Спокойно.

Мирно.

– Тревожно мне как-то, – подал голос Цеце. – Эй, Курт, ты ничего не чувствуешь?

– Нет, – неуверенно откликнулся немец.

– А ты, Некко?

– Нет, – буркнул капрал.

Цеце сидел на самом краю уступа, свесив ноги вниз, держа винтовку на коленях, свободной рукой время от времени бросая в расщелину мелкие камешки. Шайтан, укрепив пулемет на сошках, обложившись коробками с пулеметными лентами, следил за входом в пещеру. Гнутый раскладывал перед собой ручные гранаты, переставлял их, словно играл в какую-то игру.

– Нелепо получилось, – сказал Цеце.

– Ты о чем? – спросил Рыжий.

– О Звере. Зачем он это сделал?

– Тебя спасал, – сказал Гнутый.

– Мы бы отбились.

– Как же! Отбились бы! – Гнутый фыркнул. – Помедли он еще несколько секунд, и весь взвод встретился бы на небесах. Или в аду. Тебе где больше нравится?

– Я туда же, куда и Рыжий, – хмыкнул Цеце. – А рыжих в рай не пускают.