Павел лежал на кровати, повернувшись лицом к стене, отвернувшись от всего барака, от всего мира. Раз за разом перечитывал он строчки на мятой бумаге, и ему чудилось, что он слышит родные голоса.

Колючая горечь жгла горло. Хотелось плакать, но он сдерживался. Сдерживался из всех сил.

Пятнадцать лет!

Бесконечность!

Целая жизнь…

Ната вырастет, станет взрослой, но она так и останется сестрой. А вот Тина… Тина, скорей всего, не дождется… как можно ждать пятнадцать лет?.. Она выйдет замуж, у нее будут дети. Чужие дети… Чужие люди… А мама… Мама всегда будет ждать. Но дождется ли? Пятнадцать лет – так долго…

Он снова пробежал глазами строчки короткого письма. Погладил бумагу кончиками пальцев.

– Ты чего отвернулся? – присел к нему Гнутый.

– Да так… – Павел откашлялся, надеясь, что товарищ не заметит дрожь в голосе. – Мысли всякие.

– Что читаешь?

– Нашел… В библиотеке… Между страницами книги… – Даже самому близкому другу Павел не признался бы, что этот мятый листок – письмо из дома. Он понимал, что одно-единственное неосмотрительно оброненное слово может привести к крупным неприятностям.

– И что там пишут?

– Просто обрывок текста. Ни начала, ни конца. Видимо, чей-то дневник.

Без предупреждения погас в бараке свет. Умолк перегревшийся телевизор – будто умер. И голоса заключенных сразу сделались тише, словно и они подпитывались от электрической сети.

– Отбой, – объявил Гнутый, зевнул и полез спать.

Штрафники расходиться не торопились, сидели, стояли на своих местах, там, где застала их тьма, ждали пока глаза привыкнут немного. Двигаться вслепую было рискованно, слишком тесно было в бараке, слишком много разного хлама лезло под ноги. Они продолжали свои разговоры, нисколько не смущаясь тем, что собеседника уже не видно. Кое-где вспыхивали бледные огоньки зажигалок, скользили по стенам тени, и серели на потолке вытянутые овалы окон.

Павел, не раздеваясь, забрался под одеяло. Украдкой отогнул угол матраца, где прятал свои записи, сверху, аккуратно разгладив, положил письмо. Туда же, поколебавшись, убрал счастливую монетку – последнее время он редко выпускал ее рук. Но сейчас, пока еще барак не уснул, пока звучит фоном гул голосов, он должен был сделать одну вещь.

На всякий случай…

Павел взял найденный на улице камень: плоский, шершавый, размером примерно с ладонь. Достал гвоздь, подобранный на баскетбольной площадке. Осмотрелся – глаза уже кое-что видели, тьма казалась не такой плотной. Высокие потолочные окна порой ярко вспыхивали – там наверху скользили по земле лучи прожекторов, фехтовали друг с другом словно световые клинки.