Сделаю, — отвечаю я, потому что они прекрасны и нет никакой возможности перечить такому пленяющему великолепию.

— Мы будем… — смеется птица.

— …ссссвободны, — мечтает змей.

А я смотрю на них и не могу насмотреться.

Если надо взорвать мир, чтобы из обгоревшей доски и гнилого корневища возродились такие чарующие создания, — что ж, я взорву и развею на атомы, отрекусь и забуду. Свой сонный мир.

Хитрые твари — Феникс и Уроборос. Ведь я, кажется, почти вожделею Венедис, я, наверное, почти преклоняюсь перед Убийцей. Говорите, змея и птица, что мне делать и как. Мне интересно — это ведь мой сон, и я имею право на выбор, не отягощенный последствиями.

Они кружатся вокруг меня, все живые краски кружатся вокруг меня, лучи света танцуют на моих ладонях, вихри мрака стелются у моих ног.

Мне нравится эта игра — они играют со мной, а я им подыгрываю, потому что я расслаблен, заворожен, очарован и предан течению. Мне так не хочется просыпаться!

А какая-то скотина настойчиво треплет меня за плечо.

Венедис и Богдан склонились почти голова к голове и пристально смотрят на Старьевщика: Просыпайся, утро!

— Труба зовет!

Вик недовольно трет глаза:

— Да какого шайтана!

Убийца лыбится:

— Ты так стонал, механист, я подумал, еще немного — и обкончаешься.

— Не пошел бы ты! — недовольно бормочет Старьевщик.

А ведь Феникс и правда была превесьма эротична…