Ребенок склоняет голову набок.

Тин-тили-тили-дин.

Ребенок откладывает в сторону обугленную доску. Тянется к шкатулке. Рука Богдана рефлекторно дергается — забрать, но он сдерживается. Опять погружает ладонь в карман. Рядом со шкатулкой покачивается неваляшка.

Тилин-тилин.

И расплывается в выцветшей улыбке. Ребенок тоже улыбается, по-настоящему, не вызывая сомнения — радость это или предупреждающий оскал. И бросает потрескавшийся корень.

Убийца показывает Ребенку открытые ладони — это все твое. Я вспоминаю свои фокусы — настало время их показать. Открученный палец и театр теней. Ребенок смеется, и теперь Убийца, кажется, улыбается тоже.

А Венедис-Килим сейчас плачет. Я не знаю, чьи это слезы — княгини, вогула, скорее всего — обоих.

— Идите, — отпускает нас Убийца.

— А ты?

— Я останусь.

— Но ты сам не сможешь вернуться.

Богдан все еще улыбается.

— Да… — говорит Венедис-Килим.

Или Килим-Венедис:

— Это… его… свобода. Пошли.

Неваляшка и шкатулка в руках Ребенка. Феникс и Уроборос ему уже неинтересны.

— Прощай, Богдан, — почти сожалеют Килим и Венедис.

— Прощай, Ключник, — вспоминаю я имя, названное Гекатой.

— Счастливо. — Он даже не оборачивается, поглощенный яркой улыбкой Ребенка.

Может быть, все это просто мой сон, но ведь сны — это тоже реальность. Только другая.