— Спасибо, что отключил амулет…

И я понимаю, что вогул теперь только внешне вогул. Он голос. Глаза и уши.

— Не знаю почему, но твое сознание вывело именно в эту точку.

Забавно, если есть Место, то где-то рядом должна быть птица Феникс и должен быть змей Уроборос…

Звуки… звуки здесь распространяются хаотично. Каждое слово Венди из уст Килима теряется эхом в своем неповторимом направлении. И шорох, отчетливое шевеление, заставляющее вздрогнуть и меня и вогула, исходит непонятно откуда.

— Смотри!

Движение. Тень. Резкая и угловатая, искаженная ненормальным светом. Богдан вжимает голову в плечи — его глаза хищно сверкают, а ноздри раздуваются, вдыхая незнакомые запахи. Сейчас он настоящий Убийца, хотя из нас троих оружие есть только у меня.

Тихо — мы с Килимом нервно оглядываемся, а Богдан вслушивается, внюхивается… Крадется в лишь ему одному понятном направлении. Отталкивается, прыгает между камней, или что это наворочено вокруг да около. Зверь — так похож в движении на ищеек, что мчались на меня в Уральском ущелье. Мелькают его плечи, затухает мягкий шелест его подошв, Богдан теряется из вида.

— И что теперь? — спрашивает у меня Венедис-Килим.

— Пойдем, — отвечаю я.

Все вокруг — трехмерный лабиринт, но я почему-то считаю, что мы не сможем здесь заблудиться. Если уж мое сознание вывело именно в эту точку.

— Сюда, — скрипит Убийца непонятно откуда.

Но найти его нам удается почти через час — где-то вверху и левее от нашего начального положения. Забравшись на очередное препятствие, я вижу Богдана — он стоит, и голова его склонена, словно он рассматривает что-то у своих ног. Неподвижно. Я подаю руку, мы карабкаемся вместе с Венедис-Килимом и оказываемся на небольшой площадке, зажатой с трех сторон стенами. И видим то, что видит Убийца, хотя, не исключено, каждый из нас это видит по-своему. Я вижу.

Ребенка.

Почти такого, как раньше, — тощего, грязного, уродливого. Могу рассмотреть ближе — то, чего не замечал раньше, отвратительно. На локтях, коленях, иногда произвольно на коже — ячеистая корка. Короста или ошметки хитина. На лице — несколько толстых, каких не должно, не может быть, длинных волосьев-антенн. Отчасти насекомое — ребенок, затерявшийся, впитавший в себя атмосферу мертвого Улья?

Он напуган, он вжимается в камень спиной и стискивает в пальцах с кривыми черными ногтями обгоревшую доску и потрескавшееся корневище.

— Ч… то это? — выдыхает Венедис-Килим.

Убийца молчит.

Я тоже не знаю.

— Что это?!