Но девчонке ни к чему было это понимать — она упивалась всеобщим поклонением, которое изрядно подпитывала ее же податливость, и, похоже, считала, что я не уступаю ей из чистой вредности. А здесь уже вступало в действие обычное женское упрямство — сломить любой ценой. Вспышки ласковости, украшенной полупрозрачными одеждами и глубокими вырезами-разрезами, сменялись приступами раздражения и ненависти.

Поколебавшись, я решил ничего не рассказывать Моресне. Благо она и сама не особо стремилась меня расспрашивать. К чему ей знать о глупых претензиях Кариншии? Последней все равно не обломится — я, как любой мужчина, терпеть не мог, когда меня используют для повышения самооценки. И это безотносительно всего прочего.

— И чего ты глупо выпендриваешься? — бросила мне девчонка, когда я в очередной раз отодвинул ее от себя. — Я же знаю, что тебе хочется.

Она дышала ароматом гвоздики — с одной стороны не самым приятным, с другой — все-таки будоражащим, что бы там ни говорили. Взгляд инстинктивно сползал в вырез. Заглядывая туда, я вспомнил родину и девиц на улицах, которые, не дожидаясь настоящей жары, раздевались кто во что горазд. Кстати, в настоящий зной настолько искусно обнаженных за пределами возможного девушек становилось меньше — вот парадокс.

— Вызываешь на откровенность? Изволь. Вот смотрю я сейчас на тебя и думаю о том, что учиню вечером с женой, как только вернусь с работы.

Глаза Кариншии вспыхнули.

— Да ты просто не мужик, вот что! Поэтому и отговариваешься женой! Ты просто ничего не можешь, вот в чем дело!

— Не мужик, а мужчина, верно. В отличие от мужика мужчина может контролировать свои животные инстинкты и не идти у них на поводу.

— Ага. Значит инстинкт тебя все-таки тянет ко мне!

— Как к любой самке детородного возраста.

— Как ты меня назвал? — у нее округлились глаза.

Я еще раз опустил глаза в ее вырез.

— Ты вот сейчас стоишь здесь и всем проходящим мимо сигнализируешь: «Стоит девица, которая будет не против мужского внимания». Мечтаешь, чтоб тебя растянули на шестерых-семерых?

— А ты на что? — она выпятила губы.

— Если будет выеживаться с прицелом затруднить мне работу телохранителя, я тебя оттащу домой за ухо.

— Не посмеешь!

— Твой папа мне разрешил.

— Ах вот как! — Она топнула ногой. Получилось у нее по-детски и очень трогательно. — Тогда я пойду в клуб! Туда мне папа разрешил ходить. Ты не посмеешь меня оттуда вытащить. И вот уж тогда! — Не договорив, она рванула к экипажу.

Я без спешки забрался туда следом за ней, и через несколько минут мы были уже перед дверьми одного из тех клубов, куда женщинам не рекомендовалась ходить, но и не запрещалось. Собственно, почти всюду женщина вольна была прийти — на свой страх и риск, конечно. Девицы, мечтающие добропорядочно выйти замуж, принеся супругу в числе приданого собственную кристальную репутацию, не появлялись на пороге таких заведений. Но Кариншии на все было плевать. Богатство отца не на шутку вскружило ей голову.