Пассажирский салон аппарата представлял собой что-то вроде летнего кафе. Маленькие-масипусенькие круглые столики, и по три самых простых, но просторных креслица вокруг каждого. Все, конечно, принайтовлено к полу, под каждым из трапециевидных окошек.

Взглянув на этот салон, Воронков сделал несколько выводов, отдавая себе отчет в том, что они, возможно, и не верны. Местные жители были низкорослы и толстозады. Любили сидеть по трое. Видимо, в пути предпочитали напитки, потому что на столик могли бы встать три стакана или три маленькие чашки кофе, но никак не тарелки. И вообще аппараты, видимо, служили для экскурсий, а не для полета от места до места.

Воронков, осмотревшись, с осторожностью опустился в одно из кресел. Выглянув в окно, он убедился, что аппарат стремительно поднимается.

И как «смешной напарник» из американского боевика, с неподдельной тревогой поинтересовался:

— Так, ну и что теперь?

— Что теперь? — переспросил ганфайтер рассеянно и то ли ответил, то ли просто изрек, что называется, вторя своим мыслям: — the longest day mast have an end!

«Длиннющий, или как оно там(?) самый длинный день, должен быть закончен… — не без усилия перевел Сашка, — похоже, он думает на двух, а то и больше языках!»

Эта фраза прозвучала как заклинание или что-то ритуальное… Вроде того как: «Карфаген должен быть разрушен!» Или «Иван Иванович УМЕР!»

Иначе говоря, в фразу: «Самый долгий день должен закончиться» — вкладывался некий больший смысл, чем содержали просто слова. Пусть и правильно расположенные слова.

Один знакомец Воронкова, странный парень из Москвы, наезжавший летом в провинцию, рыбки в Оке половить, и вовсю приятельствовавший с Рыжим, выдавал иногда абсурдистские стишки, свои или чужие:

И не вот определишь, чего здесь больше, смешного или страшного.

Неприятно ощущать себя персонажем комедии абсурда. Воронков не любил фильмы «про идиотов» в духе «Форест Гамп» или «Тупой и еще тупее». Вроде как они призывали не стесняться быть идиотом. Но больше он не любил комедии, в которых нормальный человек попадал в ситуации «для идиотов» и начинал вести себя, как идиот. Как-то стыдно делалось за такого героя.

Юмор абсурда вообще наиболее сильный. Равно как и ужас, основанный на абсурде. Эдакий хичкоковский морок. И персонажем такого ужастика быть наверняка еще неприятнее, чем очутиться в комедии положений.

Вид, открывавшийся из окна, был грандиозен. Будь это в кино, под такие кадры пошла бы мелодия из оперы «Кармина бурана», ну, та, что еще использована была в фильме «Омен». Или «Хорошо темперированный клавир» Баха, как вариант.