— Эх, чужак, чужак. Намёк на возможность совершить измену — плевок в лицо. Такими вещами не шутят.
— Но она же сама как-то… — и я осёкся, сомневаясь, могу ли на эту тему говорить даже с Ниршавом.
Тот посмотрел на меня проницательно.
— Говорила о долге высокого аристократа?
— Угум.
— Ну да. Может, потому это и считается тягчайшим оскорблением, что теоретически измена может иметь место. То есть это измена лишь до тех пор, пока выступление против государя не увенчается успехом, и большая часть аристократии не признает нового правителя. Словом, предположивший нереальное намного меньше вредит. А если обвинение выглядит реальным — сам понимаешь.
— Понял. Больше не буду.
— А Аше и вовсе не заслужила сомнений. Ведь она из тех немногих, кто ни на миг не засомневался, поддержать ли государя.
— Да, понимаю. Хотела бы — уже б сама короновалась.
— Это вряд ли. Всё ж она женщина. Кто признает правителем женщину? А Раджеф простолюдин.
— Хочешь не хочешь — а признаешь. Если меч к горлу поднесён. В иносказательном плане.
Ниршав смерил меня проницательным взглядом.
— Ну у тебя и идеи.
Сперва я не понял, куда он меня ведёт, потом сообразил — да в свой же шатёр! И у него имелась в распоряжении умеренно скромная палатка, наполовину заваленная вещами, но разместиться с минимальным комфортом было можно. Наличествовал также адъютант, живо обеспечивший нам поднос с закусками и слабое вино в кувшине.
— Гадость, конечно, но не воду же хлебать, — заявил Ниршав. — Устраивайся, дружище. Что скажешь — красив Рохшадер?
— Красив.
— Даже догадываюсь, кому достанется. То, что государь вырежет всю семью лорда с ним самим во главе — почти наверняка. Значит, земли освободятся, освободится стяг. Для кого-то из его людей. Спорим, что впервые сеньором станет полудемон?
— Затем и пошли на Рохшадер, чтоб освободить титул поскорее?
— Нет, что ты. Вот уж это дело всегда подождёт. На Рохшадер пошли затем, чтоб освободить Солор от возможной угрозы.
— Реверанс в сторону Аштии?