* * *

Витька пришел в себя от того, что в лицо плеснули холодной водой. Разлепил глаза, увидел над собой незнакомую угрюмую рожу, разглядел красный бант на гимнастерке и обрадовался: свои.

— Вставай, морда белогвардейская!

Витька повел глазами из стороны в сторону, но вставать было больше некому. Жесткий носок кирзового сапога с маху заехал под ребра.

— Что, оглох, сучье благородие?

Витька скрежетнул зубами от боли, сдержал стон.

— Ты что, гнида? Комиссара ногой лупцуешь?!

— Комиссара? — хохотнул обладатель угрюмой рожи. Витьку ухватили за ворот, вздернули и ткнули в плечо, в боку вновь взорвалось болью. — Ну-ну. Шагай, сволочь золотопогонная.

Витька смолчал. С полчаса топали по разбитой войной деревне. Потом распахнулась дверь уцелевшей избы на окраине, Витьку толкнули вовнутрь.

— Заходь, благородие! — пригласил рассевшийся за ветхим столом мордатый усач. — Ну, рассказывай. Как звать, с какого полка, сколько в том полку сабель. Что притих? Забыл, паскуда, как наших допрашивал?

— Товарищ, — сказал Витка проникновенно. — Ты ошибся, товарищ. Меня зовут Виктор Сулеев, я комиссар Красной армии… Слушай, Семку Михеева прикажи разыскать. Комроты он в четвертом полку и дружок мой закадычный.

— Ну, ты наглец, — удивился усатый. — Михеева, говоришь? А шинелишку офицерскую тебе тоже Михеев выдал?

Витька понурился. Происхождение шинели он объяснить не мог.

— Павлов, Семеренко! — позвал усач. — А ну суньте этого «комиссара» в погреб. Пускай помучается ночку. Как рассветет — в расход его!

Витьку столкнули в погреб, крышка люка над головой захлопнулась. На ощупь Витька нашел лавку у стены, опустился на нее и закрыл глаза.

Умирать не хотелось. Совсем. Одно дело в бою — там пулю поймаешь и не заметишь. А тут… И не в том дело, что страшно. Обидно было, что вот так, дури-ком, свои же шлепнут. А еще оказалось, что умирать жалко. И неба жалко, на которое не насмотрелся, и пичуг, чириканья которых не наслушался. И даже черемухи, которую Витька терпеть не мог, было жалко. Маруську жалко — пропадет, дура образованная. Подобрал ее Витька в Петрограде. Маруська тогда шла по Невскому и ревела, даже слез не вытирала. Оказалось — гимназистка, маму-папу убили, квартиру реквизировать собрались. Витька тогда вместе с Маруськой двинул в домком и кузькину мать уполномоченному показал. Да и сам остался заодно. Сначала просто так остался — приглядеть за дурёхой. А потом… Витька зубами скрипнул, когда припомнил, как пахнет Маруськин затылок по утрам.

Ох, тошно… Последний раз было Виталию так тошно в Новочеркасске. Он выписался из госпиталя в тот день, когда пришла новость о том, что император отрекся. Город пестрел синими фуражками и багровыми рябиновыми гроздями, хныкал мелким дождем. Виталий шагал по Троицкой площади и недоумевал: как же так, почему мир в одночасье перевернулся…