— О, как и ко всем, — ответил он. — Надо лишь понять их. У них своя манера поведения.

Я почувствовал боль в ноге. Три года назад врачи на Новой Земле вытащили из нее иглу.

— Да, у них свои манеры, — произнес я, — Закройте дверь.

Он захлопнул ее, и я уехал.

На приборной панели машины я увидел медаль Святого Христофора. Солдат-квакер сорвал бы ее и выбросил прочь или отказался бы от машины. Но мне доставило особое удовольствие оставить ее там, хотя для меня она значила гораздо меньше, чем для этого солдата. И не только из-за Дэйва и других пленников, расстрелянных ими на Новой Земле. А просто из-за того, что есть некоторые обязанности, несущие в себе небольшой элемент удовольствия. После ухода иллюзий детства, когда не остается ничего, кроме обязанностей, таким удовольствиям человек всегда рад. Фанатики, когда все наконец сделано и сказано, становятся ничем не хуже бешеных собак.

Но бешеных собак надо уничтожать. Это диктует простой здравый смысл.

И неизбежно спустя какое-то время ты возвращаешься к здравому смыслу. Когда дикие мечты о справедливости и прогрессе мертвы и погребены, когда болезненные всплески чувств внутри тебя наконец утихли, лучше всего стать неподвижным, неживым и стойким — как лезвие меча, заточенного на камне. И дождь, под которым такой меч следует к месту, где должна свершиться месть, вредит ему ничуть не больше, чем кровь, которой он наконец умоется. Дождь ли, кровь — для острой стали все едино.

В течение получаса я ехал мимо холмов, покрытых редким лесом, и аккуратно скошенных лугов. Распаханные поля чернели под дождем. Мне подумалось, что этот черный цвет куда как приятнее некоторых других его оттенков, которые мне доводилось видеть. Наконец я достиг пригородов Джозефтауна.

Автопилот машины провел меня по улочкам маленького, аккуратного, типичного для Сент-Мари городка с населением примерно в сто тысяч. Я миновал его и выехал с противоположной стороны на открытую местность, где вдали высились массивные бетонные стены военного лагеря.

Сержант-квакер остановил мою машину у ворот, подняв свой карабин, и открыл дверцу машины слева от меня.

— У вас здесь дело?

Голос его бьш резким и гнусавым. На вид ему было лет сорок, а его худое лицо было изборождено морщинами. Лицо и руки, единственные открытые части тела, выглядели неестественно белыми на фоне черной униформы.

Я открыл кейс, лежавший рядом со мной, и передал ему свои документы.

— Мои бумаги, — пояснил я, — Я прибыл сюда, чтобы увидеться с вашим исполняющим обязанности командующего экспедиционными силами, командантом Джэймтоном Блэком.