Сухой щелчок бойка. Выстрела не было.

Я недоуменно оглянулся, привстав.

Билли с виноватой мордой, нагнувшись, протягивал мне снаряженный магазин.

— Извини, парень, не успел тебе сказать, что тот я полностью расстрелял.

Я поменял магазин.

Передернул затвор.

Успокоил дыхание.

И не торопясь сделал подряд три выстрела.

— Девять. Десять. Граница девятки и десятки, — комментировал Борис, не отрываясь от зрительной трубы.

Я встал с мата, наверное, с очень довольной рожей.

Девчонки ту же завизжали и азартно аплодировали, подпрыгивая на месте. Как будто командой соревнования выиграли.

Я им показал два пальца в международном приветствии «виктория». Победа, значит. Хотя возник этот жест совсем по другому поводу. После битвы при Азенкуре,[334] где валлийские лучники перебили весь цвет французского рыцарства, французы стали ловить лучников английского короля и отрезать им указательный и безымянный пальцы правой руки, чтобы они больше никогда не могли стрелять из лука. Поэтому, возвращаясь, лучники дома всем показывали эти пальцы. Хвалились, что целые.

Билли развел руками: типа сдаюсь.

Борис покачал головой:

— Знатно. Вот если бы у меня в Патруле все бойцы так стреляли. Небось регулярно тренируешься?

— Нет, — скромно ответил я и честно добавил: — Пятнадцать лет оружия в руки не брал, — не говорить ему же про пьяную стрельбу в компании уральских олигархов. — Просто у меня глазомер хороший с детства. Художественная школа при Третьяковке[335] как-никак.

Ну вот, расхвалился что-то не ко времени. Зачем мне перья топорщить перед сержантом?

Я посмотрел на веселящихся девчат. А они ведь за меня болели, лапочки, как на соревнованиях. Приятно, черт побери.

— Кто хуже всех отстрелялся? — спросил у Доннермана.

— Лупу, — моментально ответил он.