— Что-что… — Шатун задумчиво покусал нижнюю губу. — Как по-вашему — если тебя бабушка с косилкой нацелилась к рукам прибрать, а ты ей по этим самым ручкам — хрясь! Неужто у тебя душа не развернётся? Смеяться хотелось, а я плакал. Вот и всё. Теперь можете вы смеяться, если есть такое желание.

— Да никто к смешуёчкам не расположен, — примирительно сказал Стеклорез. — Ты из нас прямо каких-то мизантропов лепишь, право слово. Все там были… Ладно хоть — все оттуда выбрались. Живые, почти не попорченные. Что весьма удивительно, учитывая почти двухдневное пребывание среди порченых. Везуха, братцы, везуха… Мы, конечно, тоже не бездействовали, но всё равно одного прилежания маловато будет. Как есть — везуха.

— Это точно, — пробасил Шатун. — Она самая.

«Горыныч» держал путь в сторону Иркутска…

— А ничего так в «Чёртовом заповеднике». — Лихо поставила опустевшую чашку на стол. — Не могу сказать, что уныло. И что самое характерное, никаких чертей нету и в помине. Книжник, сообрази ещё чайку.

— Сидите, молодой человек. — Арсений Олегович махнул рукой встающему из-за стола очкарику. — Позвольте, я ещё поухаживаю. Надо же как-то отвлечься от дел наших скорбных. Хоть такими пустяками.

Книжник сел обратно, с любопытством поглядывая на нового знакомца. Арсений Олегович, грузно поднимающийся со стула, выглядел гибридом слегка раздобревшего папы Карло и товарища Берии. Семидесятивосьмилетний, высокий, немного нескладный, с венчиком седых волос вокруг обширной лысины. Неторопливые, чуточку угловатые движения пожилого человека. Пенсне с круглыми стёклами, такой же, как и у четвёрки, камуфляжный наряд. Несмотря на кажущуюся простоватость, от него прямо-таки шибало аурой сильной, волевой личности. Привыкшей распоряжаться и принимать нелёгкие решения. Первый же аналог, который приходил в голову, был незатейлив: Андреич, Глыба. Не внешне. Внутренне.

— Значит, из Суровцев, — задумчиво сказал Арсений Олегович. — Спасать нашу многострадальную планету. А вы знаете, я верю. Даже не потому, что вы не похожи на записных сказочников, которых я повидал достаточно. А потому, что после событий недельной давности мне больше не во что верить. Боже мой, всего неделя…

Он дрогнул лицом и тут же подавил рвущиеся наружу чувства, среди которых не было ни одного радостного. Чего тут может быть радостного — после такой мясорубки, пекла…

Лихо наклонила голову, соболезнуя. У этого посёлка оказалось слишком много параллелей с их общим покинутым домом. Который они надеялись когда-нибудь восстановить.

Собственно, у «заповедника» было нормальное историческое название. Селенгинск. Посёлок, находящийся в восьмидесяти пяти километрах от места их назначения. Переставший жить привычной жизнью ровно неделю назад. От примерно полутора тысяч населения в живых осталось не более одного процента.