– Мне одна дорога – в Сирое Урочище, по доброй воле… Иначе сдадут Интерполу.

Ражный знал истину – из Засадного Полка никогда, никого и никому не выдавали. Закон этот входил в одно из главных положений устава. Иначе воинства давно бы не существовало.

Стало ясно теперь, почему он проломился через границу: у него на хвосте наверняка висел Интерпол…

У Ражного язык не повернулся оспорить бродягу: наверное, знал, что говорил.

И все-таки, несмотря ни на что, от него веяло таким высоким и чистым духом воли, что Ражный, расставшись с ним через двое суток в Хороге, несколько месяцев тосковал потом и служба была не в радость. И не сейчас, после поражения на ристалище, а еще тогда в голове поселилась мысль побродяжить по свету, как говорили раньше, на людей посмотреть и себя показать.

Судя по всему, Скиф тоже недавно вернулся из странствий, правда, не поединков искал за морями, а, как всякий инок, ума набирался…

Был бы вольным поединщиком – ушел бы сейчас прямо из дубравы…

Сиреневые холодные тучи окончательно накрыли восток, портулак спрятал соцветия, мир потускнел, и лишь тогда Ражный встал и пошел от ристалища последним, как победитель.

Вотчинник встречал его на тропе, ведущей к храму, и, верно, уже знал исход поединка. Однако не это заботило его сейчас, ибо ничего не спросил, не посочувствовал, не утешил, не взбодрил хотя бы взглядом.

– Поспеши, Ражный, – сказал вместо приветствия. – Боярый муж тебя желает видеть.

Это прозвучало так неожиданно, что Ражный дважды переспросил: обыкновенно Пересвет приезжал к победителям, и то не ко всяким и не после каждого поединка, а лишь в исключительных случаях.

Он видел боярина единственный раз, когда ездил на Валдай, за камнем на могилу отца. Встреча была внезапной и короткой, однако носила вполне ясный и определенный характер: отец думал не только о памятном надгробии и о своем намоленном камне – передавал сына, еще не достигшего совершеннолетия, в руки Сергиева воинства.

Впрочем, нет, была еще одна встреча, можно сказать, неофициальная, однако они оба поклялись забыть о ней…

Боярый муж сидел на выпирающем из земли корневище Поклонного дуба, словно нахохлившийся старый орел. Было ему лет восемьдесят – возраст, переходный к иночеству, однако внешне выглядел на полсотни. Синий плащ, шляпа и складной зонтик в руках делали его похожим на обыкновенного горожанина, заехавшего сюда на дачу; на Валдае он показался Ражному крепче, выше ростом и царственнее, что ли, возможно, потому что встречал в боярском кафтане бордового сукна и высокой собольей шапке. Театрализованный этот наряд был никак не сопоставим с современной внешностью, и Пересвет, верно, зная об этом, но следуя традиции, вынужденно обряжался в официальный костюм боярого мужа и чувствовал себя несколько скованно. Кроме того, он еще там, на Валдае, запретил называть его Пересветом, велел звать мирским именем – Воропай.