– Что я и сделал…

– Сделал? – недружелюбно оживился он. – Сделал, когда они тебя за горло взяли, когда вотчину оккупировали.

– На то были причины, – обронил Ражный, не желая вспоминать «Горгону».

– Садись и рассказывай, – велел боярый муж.

– О чем, Воропай? – Ражный остался стоять. – Ты и так все знаешь.

– Например, о том, почему «Горгона» выбрала жертвой тебя. К десятку Урочищ подкрадывалась, а влезла в твою вотчину… Давай, аракс, я слушаю!

Ражный долго молчал, затем переступил с ноги на ногу, как застоявшийся конь, хотел сказать – во рту пересохло, и язык не повиновался, но не от страха: за сутки поединка если и попадала влага, то это были капли дождя, хлопья снега или пот соперника…

– Да ты садись! – прикрикнул боярый муж. – Садись, в ногах правды нет…

Он сел рядом и, не поднимаясь над землей летучей мышью, старой своей раной ощутил синий холодный свет, источаемый Пересветом, и в тот миг подумал, что бродяжить по свету, может быть, и придется, но лишь каликом перехожим из Сирого Урочища…

Молчун вначале освободил Кудеяра из «шайбы», прорыв ход снаружи до размеров, чтобы пролез человек, после чего отвел его к болоту и там приговорил.

Видеоглаза Поджарова отсмотрели и отсняли, как все это происходило, пожалуй за исключением развязки, и потому скрывать труп и прятать следы не имело смысла. Хозяева отдали своего верного раба на заклание или не могли помешать волчьей мести, хотя Ражный полагал, что «Горгона» находится где-то поблизости от базы, по крайней мере операторы видеонаблюдения, и при большом желании могла бы воспрепятствовать расправе.

Не таясь, он пошел в егерский домик, разбудил Карпенко и Агошкова, велел взять лопаты, брезент и схоронить Кудеяра. Егеря поняли, что началось отрабатывание греха своего и преследования за московскую шлюху не будет, схватились за дело с азартом.

– Может, утопить его в болоте, суку? – предложил Агошков. – Там такие окна – дна не достанешь!

– Пусть и у него будет могила, – заключил Ражный. – Холм не насыпайте, но камнем отметьте место.

Егеря ушли в лес, а он отыскал в номерах гостиницы бандершу, спящую по-детски безмятежно, выложил перед ней украшения Мили.

– Это от сестры, подарок. Собирайся и уезжай отсюда сейчас же.

– От какой сестры? – спросонья не поняла или привычно стала выкручиваться Надежда Львовна. – Что это значит?

– От Мили! От Мили!.. Только не тебе, а Вере и Вике. И все, гуляй.

Она вскочила, осторожно и боязливо потрогала золото на тумбочке, отдернула руку.