– Твоя мать осталась жива, девочка, – осмелился сказать Акхеймион. – Так же, как и ты.

Но тут же подумал, что все-таки настоящая Эсменет, или какая-то часть ее, умерла в тот день в порту. Эсменет вернувшаяся была уже не та, ушедшая, совершенно точно. Чуть что, на нее накатывала хандра. А ему-то казалось, что она исцелилась. С того дня какая-то апатия притупила ее любопытство и озорство острот. Или так казалось в то время.

– Все ее грехи зачтутся на том свете, – добавил он.

Друз старался уклониться от такого разговора. Слишком уж часто мир казался лишь снятой кожурой, обнажающей нечто ужасное, где смерть принимала угрожающие размеры. Однажды все его грехи будут представлены на рассмотрение, и ему уже не понадобится Мимара со своим Оком, чтобы узнать свою конечную участь.

Он шел, ожидая, что Мимара примется донимать его новыми вопросами и unflattering высказываниями. Но она смотрела вдаль, открывающуюся впереди, в бесконечные линии открытого пространства, по которому гулял ветер.

Они вели разговор на айнонийском, и потому, вероятно, Акхеймиону вспомнилось время, когда он в Каритасале пытался что-то выследить на Алых Шпилях, а один старый пропойца – Посодемас, так он себя называл, – потчевал его разными байками в таверне под названием «Святой прокаженный». Этот человек, который утверждал, что за его плечами семь морских сражений и пятилетний плен у ширайзских пиратов, говорил только о своих женах и повелительницах. В мучительнейших подробностях он описывал, как его предавали или относились с унизительной небрежностью. Акхеймион сидел, слушая этого беднягу с воловьими глазами, или разглядывал толпу и с деланым воодушевлением кивал, говоря себе, что человек мало что лелеет так же, как собственный позор, – именно это ощущение порождало у него бесконечное пьянство.

И это, понял Друз без всякого смятения, именно это, похоже, происходит и здесь, на долгом пути к Ишуалю.

Бесконечное отравление. Медленное подавление стыда. Что хорошего в честности, если она не несет никакой боли?

Пыль на горизонте. Горячий ветер донес запах присутствия человека.

Они рвались вперед по густой траве, наклонившись так низко, что травы цеплялись за плечи, рассыпавшись так широко, что пыль от их приближения не могла спугнуть жертву. Они выкрикивали ругательства безжалостному солнцу. Они были скользкими тварями, неустанными и неумолимыми в своей ужасающей алчности. Грязь была их пищей, жестокость – источником блаженства. Они приняли образ своего врага, нечеловечески красивые в покое и нелепо гротескные и потревоженные.