И первый бросился на землю, одновременно сдергивая с плеча ружейный ремень.

Автоматная очередь ударила откуда-то слева, и ближайшая ель осыпала их дождем сухих иголок и кусочками коры.

Никита сосредоточенно глядел в прорезь прицела, высматривая одному ему видимую цель.

— Похоже, вы были правы, — заметил он. — Они не склонны нам представляться.

Ружье сухо щелкнуло. Лесник торопливо отполз за массивный ствол и только теперь обернулся к ним.

— Шевелитесь, — сказал он, — чего рты пораскрывали?

— Куда стрелять-то? — беспомощно спросил Борис. Он близоруко вглядывался в зеленый сумрак, но видел лишь какие-то смутные мелькающие тени.

— Ах ты, зараза! — Павел лег между корней, развернув пятки, как на стрельбище, и положил перед собой ружье Завадского. — Вот он, там…

— Их там несколько, — заметил лесник. — Одного я положил… кажется.

Павел выстрелил. Отдача больно ударила в плечо, и тут же, точно эхо-переросток, в ответ прозвучала еще одна автоматная очередь. Он вновь дослал патрон и только тут услышал слабый звук рядом с собой — не то вскрик, не то всхлип.

Он обернулся. Борис лежал рядом с огромным вывороченным корнем, неловко прижимая к боку растопыренную пятерню. Кровь толчками просачивалась сквозь пальцы, пятная вымытую дождями лесную подстилку.

— Вот падлы, — сказал лесник, не оборачиваясь, — они его достали.

Павел, прячась между стволами, подполз к журналисту. Тот испуганно посмотрел на него.

— Убери руку-то, — сказал Павел сквозь зубы.

Но тот судорожно цеплялся пальцами за пробитую пулей ткань. Павел с усилием отодрал руку — она была холодной. Одного взгляда на рану было достаточно, чтобы понять — надеяться не на что.

Борис по-прежнему смотрел на него. В его глазах читалась смертная тоска.

— Что же ты не укрылся-то? — тихо сказал Павел. — Это же не игра… это все всерьез.

Тот закашлялся и тихо спросил:

— Очень плохо, да? Только честно…

— Павел, мать твою! — заорал Никита. — Что ты там возишься? Они подходят!